– Неправильный это порядок, – Рудольф спихнул тряпку на пол.
– Ты должен отдать мне свое одеяло.
– Ничего я не должен. Я такой же заключённый, как и ты.
– Гляди‑ка. Наглый. – Густав повёл уцелевшим глазом по сторонам, собирая публику.
– Оставь его, – сказал Ростовцев. – Это мой товарищ. Не трогай.
– А ты вообще молчи. – Густав повернулся к нему, расправив плечи. – Руссише швайн. Ты же русский. Да? Почему тебя вообще не расстреляли, русская свинья?
– Я гражданин Германии, – пробурчал Дмитрий.
– Русская свинья и есть русская свинья, хоть с каким паспортом.
Вокруг уже собирались. Заключённые стекались на намечающееся зрелище, и в толпе одобрительно загудели. Кто‑то повторил про свинью, кто‑то засмеялся, задние вытягивали шеи.
– Я не ищу ссоры, – ровно сказал Ростовцев. – Отстань от нас, и я забуду этот разговор. Оскорбления, так и быть, тоже забуду.
– Слыхали? – Густав хохотнул на весь барак. – Все русские – трусы. Все до одного.
Про Густава здесь знали всякое, и его побаивались. До суда он служил в миномётном расчёте. Под обстрелом унтер погнал его за оставленными минами, а Густав сказал, что это верная смерть без толку. Тогда унтер замахнулся, и Густав ударил первым. Ударил всего лишь один раз. Челюсть унтеру собирали потом в госпитале, прелом был в трёх местах.
Теперь Густав отпихнул Рудольфа плечом и наклонился за его одеялом.
Рудольф ударил. Руки у него были худые, но крепкие и жилистые. Удар он нанес в висок, у самого уха. Свалить такого быка этим ударом было нельзя, к тому же Густав в последний миг отпрянул, и кулак прошёл вскользь.
– Ах ты, дерьмо! – взревел Густав.
Он смял Рудольфа, прижал его к стене и принялся месить по рёбрам. Рудольф не отступал и не закрывался, а вязал удары руками. Ростом он был выше, и вдруг словно бы наклонился к Густаву, к самому уху, будто собрался что‑то шепнуть.
Густав заорал.
Он рванулся назад, схватился за ухо, и из‑под пальцев у него брызнула кровь.
– Проклятый пёс! – взвыл он. – Он откусил мне ухо! Ухо мне откусил!
Двое его приятелей сунулись было вперёд. Но рядом с Рудольфом уже стоял Ростовцев, и в руке у него был острый обломок камня.
– Не подходить, – сказал он негромко. – Он получил своё. Опомнитесь, пока целы.
То ли камень подействовал, то ли окровавленный рот Рудольфа спугнул всех. Фогель сплюнул кусок плоти и поглядел на них, и те остановились. А вожак их выл, зажимая ухо. Где‑то в толпе несмело хохотнул один человек, за ним второй, и вот уже по бараку пошёл смешок. Ещё утром от Густава загодя шарахались, а теперь его авторитет пошатнулся.
Загремела дверь, и внутрь забежали двое охранников с собаками.
Толпа брызнула по углам. Овчарки хрипели на поводках, охранники прошлись по проходу и раздали дубинками тумаков тем, кто замешкался. Густава, с его залитым кровью куском тряпки вместо платка, пристально оглядели.
– Что случилось? – спросил охранник.
– Ничего, – пробурчал Густав, прижимая тряпицу к голове. – Упал и порезался. Ерунда.
Охранники ушли.
– Почему он не рассказал правду? – шепотом спросил Ростовцев Кранца.
– Не из благородства, у Густава скверный характер. Но он боится попасть в медпункт.
– Почему?
Кранц объяснил, что раненых и увечных отсюда отправляли якобы на излечение. Только после этого больше их никто не видел. Все понимали, что лечить заключенных никто не собирался. Немецкие госпитали в Сталинграде были переполнены солдатами с передовой, даже их уже лечить было негде, а эвакуация раненных в тыл уже становилась редкостью. Самолеты уходили от фронта реже прежнего. Куда при таком раскладе девали покалеченного заключённого, не знал никто. Поговаривали, попадёшь туда – просто пристрелят. Правда это была или домыслы и страхи, проверять на собственной шкуре охотников здесь не находилось.
Рудольф вытер рот рукавом и сел на нары. Дышал он тяжело, рёбра ему намяли всерьёз.
– Их было всего двое, – сказал он вполголоса, кивнув на дверь. – Мы могли убить собак, охранников и забрать оружие.
– И ничего бы это не дало. – Ростовцев покачал головой. – Пулемётчик на вышке. Охрана по периметру.
– Значит, нам нужно больше оружия. Для всех…
Кранц, до сих пор наблюдавший молча, хмыкнул со своих нар.
– А этот парень мне нравится. Нары обжить не успел, а уже готовит побег. Ты откуда такой, приятель?
– Из караульной команды при штабе.
– При штабе. – Кранц поцокал языком. – А я было принял тебя за разведчика, не меньше. – Он помолчал, и глаза его сузились в хитрые щёлки. – Уйти отсюда непросто, друзья мои. Очень непросто. Но кое‑какие мысли у меня имеются. Тебе, Дмитрий, я верю. А тебе, длинный, пока нет. Посмотрю сначала, как ты завтра поведёшь себя на работе.
– Смотри…. – сказал Рудольф. – Но недолго…
* * *
Немецкий транспортник Ю‑52 с ранеными сел под низким серым небом Харькова, будто бы с разбегу окунувшись в завесу угольного дыма.
Город стал для немцев одним из крупнейших железнодорожных и тыловых узлов группы армий «Б». На восток через него шли эшелоны с пополнением, горючим и боеприпасами, навстречу же им, в тыл, тянулись санитарные поезда с ранеными.
В клинических корпусах, занятых военными госпиталями, было то, чего не хватало лазаретам на передовой: рентгеновские кабинеты, оборудованные операционные, электричество, отопление, врачи разных специальностей. Сюда старались отправлять тяжёлых, которым требовалось серьёзное хирургическое вмешательство и длительное лечение. Попасть сюда после передовой считалось удачей.
Оберст‑лейтенанта Рейнгардта внесли в приёмный покой третьего корпуса на носилках, после перелета он был без сознания.
Снимки черепа сделали сразу после поступления. Хирург, оберштабсарцт Функ, невысокий мужчина с коротким седым ёжиком, долго разглядывал плёнки у лампы. Рентген прояснил картину: пуля вошла в правую глазницу, разрушила глазное яблоко, раздробила наружную стенку глазницы и вышла в височной области. Вещества мозга она не задела.
Но по рентгеновским снимкам нельзя было понять, что происходило внутри черепа с мягкими тканями и сосудами. Мозг, вроде бы, был цел, и пулю изымать не надо, но гораздо больше Функа настораживало другое. После ранения Рейнгардт уже приходил в сознание, отвечал на вопросы и узнавал людей, а затем снова потерял сознание, и теперь его состояние постепенно ухудшалось.
Функ ещё раз осмотрел раненого. Пульс был редким. На сильное болевое раздражение левая рука отвечала заметно слабее правой. Дыхание временами становилось неровным. Такое сочетание вместе с переломом в правой височной области заставляло думать о нарастающем внутричерепном кровотечении. Кровь могла постепенно скапливаться между костью черепа и твёрдой оболочкой мозга и всё сильнее давить на правое полушарие.
– Гематома справа, – сказал Функ ассистенту. – Вероятнее всего, в височной области. Тянуть нельзя. Готовьте операционную.
Оперировали уже через час, под гул далёкой воздушной тревоги. Функ иссёк нежизнеспособные ткани, удалил остатки разрушенного глазного яблока и свободные костные отломки. Затем расширил доступ в височной области и вскрыл череп. Трепанация подтвердила подозрение. Под костью скрывалась большая гематома. Сгустки удалили, кровоточивший сосуд закрыли. Закончив, Функ стянул перчатки и поглядел на забинтованную по самые ноздри голову.
– Состояние должно стабилизироваться. Скорее всего, он выживет, – сказал он ассистенту. – Теперь посмотрим, кто очнется. Тот ли человек, которым он был раньше.
* * *
Действие наркоза закончилось, но сознание к Рейнгардту пока что не возвращалось. Он дышал самостоятельно, реагировал на боль, но не более того. На вторые сутки состояние начало меняться. Рейнгардт открыл здоровый глаз и некоторое время лежал неподвижно, глядя в высокий белёный потолок с лепным карнизом. Пахло больницей, откуда‑то тянуло печёным хлебом. За стенами госпиталя посвистывал маневровый паровоз.
