Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ) - Дамиров Рафаэль

Рудольфа в лицо мои ребята не знали, зато наслышаны о нём были от меня. Да и в оптический прицел его тогда, у штаба Лангенау, когда мы уводили Ваньку, видели. Саян кивнул и исчез между обломками. А я пополз вправо и чуть назад, на запасную точку, где обзор был получше.

Достал свой бинокль. С новой позиции можно было разглядеть остальных троих. Здоровяк с забинтованной через ухо головой, причём на повязке, там, где ухо, проступало красное пятно. Ну конечно, кто ж ему даст отлежаться с раной. Второй немчик – маленький, щуплый. Будто давно голодает, а может, просто тушкой не вышел. И третий, молодой, еще и справный, и лицо его показалось мне отчего‑то смутно знакомым, хотя на такой дальности даже и с этой точки черты было не разобрать, а копаться в памяти времени не было. Потому что к колышку с тряпицей уже шел другой немец.

Из‑за развалин вышел сапёр с инструментальной сумкой и направился к отметке. Штрафиники отошли подальше и остановились, наблюдая за ним на безопасном расстоянии.

Тот присел возле колышка, осторожно расчистил землю вокруг деревянного корпуса, добрался до взрывателя и несколько минут возился с ним. Только убедившись, что мина обезврежена, вынул из лунки плоский деревянный ящичек и отставил в сторону.

До него было около двухсот метров – для моей «Светки» вполне рабочая дистанция. Но я ждал, пока кто‑нибудь из конвоиров покажется, чтобы сработать сразу по нескольким целям. Но нет, головы те не высовывали. Я прицелился и плавно нажал на спуск.

Бах!

Сапёра развернуло и бросило набок. Он схватился обеими руками за простреленное колено и закричал так, что голос долетел и до нас.

– Не убил зверя, – заметил вернувшийся Саян, снова припав к биноклю.

– Угу…

Чаптыков ещё несколько секунд смотрел на раненого.

– А‑а, утку посадил ты им? Чтобы другие пришли.

– Именно.

Он одобрительно кивнул.

– Хитрый, однако, командир.

Штрафники, заслышав выстрел, попадали разом, расползлись за обломки и затихли. Гришка с Алиёй мою тактику поняли, не стреляли. Над полем стало тихо, и в тишине этой орал и орал сапёр.

Потом он попробовал ползти назад, к своим. Опёрся на руки, подтянулся, и колено его проехало по земле. Стон сорвался на визг, и сапёр скрючился и затих, видать, сомлел от боли. С разбитым суставом шутки плохи. Всякое движение простреливает такой болью, что человек теряет сознание.

– Ну, где же вы, – шептал я, глядя в прицел. – Неужели своего бросите? Вот так, посреди развалин, истекать кровью?

Осуждённые между тем, не дождавшись новых выстрелов, зашевелились. Приподнялись, попятились за грядами, от укрытия к укрытию, и потянулись подальше из сектора обстрела. Мы могли достать любого, но не стреляли, и они ушли. Все четверо, и Рудольф с ними. На то и был расчёт.

– Хорошо, – кивнул Саян. – Сейчас звери подумают, пуля‑дура летала. Ведь больше никто не стреляет.

Так и вышло. Конвой осмелел. Из‑за гряды выдвинулись двое автоматчиков, приближаясь к сапёру короткими перебежками, от укрытия к укрытию.

– Саян, приготовься. Бери винтовку. Только бей не по этим, этих Гришка с Алиёй уберут. Ты смотри, кто за ними высунется. Кто наблюдает и прикрывает. Вот те наши с тобой.

– Да, командир.

Саян отложил бинокль и подхватил свою мосинку с открытым прицелом. Смотреть он стал в прогал между разбитым сараем и вывороченным взрывом фундаментом котельной.

– Там мельтешило, – сказал он. – Там зверьё укрылось. Туда смотри, командир.

– Уже смотрю. Ждём.

Двое добежали до сапёра, подхватили его под руки и поволокли назад, втягивая головы в плечи. Каждую секунду они ждали пули, это читалось по их спинам. Но никто не стрелял, и чем дальше они отходили, тем выше поднимались их головы. Думали, что пронесло. Но нет…

Ну, Григорий, ну, Алия, шептал я. Давайте же, чего тянете?

И ребята мои будто услышали. Поняли, что если я не стреляю, то эти двое на них.

Бах‑бах! Слева прогремели два выстрела, почти враз. Оба автоматчика повалились, как кегли, а зажатый между ними сапёр брякнулся на землю и заорал с новой силой.

За сараем шевельнулось. Один из конвоиров приподнялся поглядеть, что стряслось, и высунулся под мой прицел, я лишь чутка довел ствол.

Выстрел. Пуля попала в каску, но она, конечно, немца не спасла.

Левее ударила мосинка Саяна, и еще одна мелькнувшая у фундамента котельной фигура пропала.

– Лёг, – сказал Саян. – Навсегда лёг.

Если хакас говорит «лёг», проверять можно не ходить. Патронов и слов он впустую никогда не тратил.

И снова тишина. Больше за развалинами никто не показывался, видимую охрану мы сняли всю, и ответного выстрела так и не прозвучало. Только где‑то за развалинами взлаивали осиротевшие собаки да барахтался на земле сапёр, но кричать он уже боялся и только бессильно скрёб пальцами землю.

– Соваться туда нельзя, – вполголоса сказал я Саяну. – Может, у них там ещё пост. И штрафники могли подобрать оружие. Остаётся ждать. Вся надежда на Рудольфа.

Долго ждать не пришлось. Рудольф был парень с головой, я не зря на него ставил и теперь.

Сперва он долго втолковывал что‑то своим сотоварищам, скрытым теперь от нас. О чём шла речь, я узнал позже: он объявил, что пойдёт к русским позициям выяснить, ушли ли стрелки и дадут ли забрать раненого сапёра. Затея выглядела самоубийственной, а всё равно отговаривать его никто не стал. Хотя и не знали, что Рудольф для нас свой. А он, похоже, сообразил, что где‑то поодаль смотреть на них в прицел мог именно я.

И вот над дальними обломками поднялась тряпица. Белым такой флаг можно было назвать с большой натяжкой, серая была тряпица, грязная, но жест этот на всех войнах и на всех языках понятен и означает: «Не стреляйте».

Следом поднялся и сам Рудольф. Встал во весь рост, поднял над головой тряпицу, будто хоругвь, и двинулся в обход минного поля, вдоль его края, пробираясь между глыбами бетона и кирпичными завалами. Шёл медленно, осторожно, не зная, где именно и какие засели стрелки.

– Смелый, – сказал Саян. – Отчаянный.

Я смотрел на Рудольфа и всё больше убеждался, что он догадался, кто здесь работает. Не по самим выстрелам – по тому, как всё произошло. Осуждённых не тронули, конвой выбили, а сапёра сначала ранили, приспособив как приманку. Такой почерк Рудольф уже знал.

Ветер разогнал облака, и на небе пробилось солнце. Я достал специально припасённое зеркальце, дал один короткий блик и сразу убрал его. Рудольф блик увидел, вскинул голову и зашагал уже прямиком на меня. А мы с Саяном тем временем отползли назад, за обломок капитальной стены, за которым нас не достала бы никакая ответная пуля, даже если окажется, что Рудольфа послали в качестве живца.

Через минуту Рудольф перевалился к нам за стену.

– Я знал, что это Призрак! – выпалил он по‑немецки и тут же, не переводя дух, спросил с прежней горячностью: – Как Таня⁈ Что с ней? Она жива?

– Привет, дружище, – ответил я. – Жива твоя Таня. Ранена была серьёзно, но выкарабкалась. Сейчас в госпитале, идёт на поправку.

Лицо Рудольфа сразу изменилось. Усталость и лагерная серость никуда не делись, но в глазах появилось такое облегчение, будто с плеч у него сняли тяжелый груз.

– Жива… Хорошо. Очень хорошо.

И дальше он неожиданно перешёл на русский. Говорил не свободно, конечно: фразы строил криво, путал окончания, иногда надолго застревал, подбирая нужное слово, а когда совсем не находил – переходил на немецкий, и тогда мне приходилось переспрашивать. Но переводчик нам уже не требовался. Мы говорили на смеси того и другого.

Когда он успел так подтянуть язык, я сразу и выяснил. Оказалось, что русскому его учил Ростовцев – новый товарищ, с которым Рудольф сошёлся в исправительной роте.

– Как же тебя угораздило? – спросил я, кивнув на его потрепанный вид.

Рудольф уложил рассказ в три фразы. Суд, приговор, отправка в полевую часть военных заключённых. Показания против него дал Рейнгард, командир снайперской группы, которая за мной охотилась