Следак 5: Грязная игра (СИ) - "kv23 Иван"

Где-то далеко за западным горизонтом существовал мир, в котором никто не слышал фамилий Нечаев, Поляков, Андропов. Мир, в котором у меня есть отец с немецкой фамилией и почтовым адресом в сытом Мюнхене. Мир, в котором мои деньги могут стать стартовым капиталом, а не уликой по расстрельной валютной статье.

Я выиграл эту партию — и это был идеальный момент, чтобы забрать фишки со стола и выйти. По-хорошему. Тихо. С выездной визой в кармане.

— Николай Анисимович, — ровно произнёс я, поднимаясь с кресла.

Щелоков выжидательно смотрел на меня. Шафиров у окна — тоже.

— У меня одна просьба. И это не должность.

Пауза была совсем короткой, но я почувствовал её физически.

— Говорите.

— Выездную визу, — без малейшей дрожи в голосе сказал я. — Путёвку на круизный лайнер. Маршрут: Одесса — Средиземноморье.

Щелоков не пошевелился. Лицо не изменилось ни на йоту. Только несколько долгих секунд тяжёлого, пристального взгляда, за которым я не мог прочесть ровным счётом ничего.

В этой системе люди просили о повышении, квартире, машине, защите родственников. Никто в здравом уме не отказывался от должности в центральном аппарате ради туристической путёвки.

Я точно знал, что у него в голове. Он перебирал варианты: сумасшедший, провокатор, человек с двойным дном, набивающий цену. Или просто молодой идиот, не понимающий, от чего отказывается.

Пусть думает что угодно. Я предъявил свой счёт за оказанные услуги. Теперь его ход.

— Будет, — произнёс Щелоков наконец. Одно слово. Он повернулся к секретарю у стены. — Запишите. Разрешение на выезд, туристическая путёвка, лайнер из Одессы. Средиземноморский маршрут. Оформить срочно через ОВИР, моя личная санкция.

Человек у стены молча кивнул и пометил что-то в папке.

Сделка закрыта.

Я стоял посреди кабинета и ощущал что-то странное — не облегчение и не радость, а лёгкое головокружение, которое бывает от нехватки кислорода на высоте. Когда всё, к чему ты шёл через кровь и грязь, материализуется в одном коротком кивке человека в финском костюме — и ты не знаешь, что делать с этой внезапной лёгкостью.

Щелоков отвернулся и заговорил с Шафировым — оперативные детали, сроки, бумажная передача материалов. Скучный разговор двух системных людей, у которых впереди рутинная бюрократическая работа.

За тяжёлыми бархатными шторами Москва уже проснулась. Серый мартовский свет висел над городом — тяжёлый, грязный, неподвижный. А где-то далеко за этим небом было совершенно другое небо. Свободное. Синее, с солью и йодом в воздухе.

Я развернулся и зашагал к дубовым дверям. Взялся за прохладную бронзовую ручку.

— Альберт.

Голос Шафирова. Тихий. Я остановился, но не обернулся. Рука замерла на бронзовой ручке.

— Ты же не серьёзно?

Три простых слова. Без ударения, почти без интонации. В них не было удивления или осуждения — просто горький вопрос человека, которому жизненно важен мой ответ.

Но я не обернулся.

Я нажал на ручку, толкнул тяжёлую дверь и вышел в пустой коридор.

Часть 4: Цена свободы Глава 13: Сборы

Квартира умирала.

Не в переносном смысле — в буквальном. Я методично, комната за комнатой, вынимал из неё жизнь. Снимал фотографии, складывал книги, выгребал одежду — и пространство становилось тем, чем было на самом деле: бетонной коробкой с низкими потолками и батареей, которая грела до середины комнаты.

Апрель в Энске — не весна. Затянувшееся прощание зимы с жизнью. За окном текло, капало, хлюпало. Грязный снег лежал серыми кучами, из-под которых проступала прошлогодняя листва. Воздух пах талой водой, сырой штукатуркой и чем-то неуловимо тоскливым — тем специфическим запахом советских панелек, который не выветривается никогда.

Я стоял посреди спальни с картонной коробкой в руках и смотрел на голую стену. Обои в мелкий ромбик, пожелтевшие от табачного дыма, с выцветшим прямоугольником — контуром перекидного календаря, оставшегося от прежних жильцов. Я его не снимал и не вешал: он просто был. Теперь его не было, и стена выглядела как страница с вырванным абзацем.

Я никогда не любил эту квартиру. Получил по ордеру, обставил казённой мебелью, прожил полтора года как во временном офисе. Перевалочная база между прошлой жизнью и будущей. Место, которое я собирался покинуть с первого дня.

И вот — покидаю. А квартира упёрлась. Каждая вещь, которую я снимал с полки, каждая тарелка, которую заворачивал в газету, — цеплялась за пальцы с тихим сопротивлением. Бред, конечно. Профессиональная деформация. Когда два года живёшь в чужом теле — начинаешь одушевлять предметы. Симптом, а не сантименты.

Я поставил коробку на пол и достал из кармана пиджака список. Обычный лист из блокнота, исписанный моим почерком. Одиннадцать пунктов. Каждый — с фамилией, суммой или описанием действия. Процедура добровольной ликвидации: активы распределяются, обязательства закрываются, кредиторы получают своё. Чисто, аккуратно, юридически безупречно.

Пункт первый. Квартира.

Здесь всё сложнее, чем в нормальном мире. В стране, где жильё принадлежит государству, нельзя «переписать» квартиру как акцию или долю в ООО. Квартира — не твоя. Она — ЖЭКа, горисполкома, советской власти. Ты — квартиросъёмщик, временный пользователь государственного имущества, которому разрешено занимать сорок два квадратных метра жилой площади до тех пор, пока он не умрёт, не сядет или не выпишется добровольно.

Именно поэтому я выбрал единственный легальный маршрут: выписываюсь сам, оставляя Алину единственным ответственным квартиросъёмщиком. Лицевой счёт переоформляется на неё. Пока она прописана и числится — ЖЭК не имеет права уплотнять, подселять и вообще лезть. Заявление о снятии с регистрационного учёта лежит у паспортистки в домоуправлении с позавчера. Основание — «перевод к новому месту службы». Печать поставят в день отъезда.

Пункт второй. Машина. «Жигули»-копейка, цвета «мокрый асфальт», пробег неприличный, но мотор живой. Тут тоже не обойтись простой передачей ключей — при первой проверке ГАИ Клару задержат до выяснения, а машину отгонят на штрафстоянку. Генеральная доверенность на право управления и распоряжения транспортным средством — оформлена у нотариуса Крыжовникова на Первомайской. Стоила пятьдесят рублей и бутылку армянского — за срочность и молчание. Клара водить не умеет, но научится. Или продаст по доверенности. Моё дело — передать актив.

Пункт третий. Скворцов. Триста рублей — долг, который он не просил возвращать. Ещё в декабре Скворцов молча сунул мне конверт в карман куртки и ушёл. Ни благодарности, ни расписки. Я тогда перебрал варианты: святой? идиот? Ни то, ни другое не подходило к человеку с рефлексами бойцовского пса. Третий вариант: он просто считал, что так надо. Без протокола.

Я позвонил ему вчера с автомата на углу Садовой.

— Скворцов.

— Это Чапыра. Подъедешь завтра к десяти?

Пауза. Ровное дыхание в трубке.

— Подъеду.

Всё. Повесил трубку. Вот за это я его и ценил: Скворцов не тратил слова на ерунду. Приедет, возьмёт конверт, посмотрит в глаза — и поймёт. Может, спросит. Скорее нет. Скворцов из тех, кто не задаёт вопросов, на которые не хочет знать ответ.

Пункт четвёртый. Зудилина. Адвокат с хваткой бульдога. Я задолжал ей тысячу двести — сумму, которую она не называла вслух, но помнила до копейки. Конверт приготовлен. Передам через проверенного человека — лично встречаться не стоит. Ольга Борисовна умна. Увидит мои глаза — считает всё без слов.

Дальше — мелочь: ключ Мамонтову, схема частот Ситникову. Банка огурцов соседке тёте Зине — в советской экономике взаимных услуг невозвращённая банка способна породить сплетню на весь подъезд.

Я провёл карандашом черту по первым пунктам. Работал быстро и точно. Без пауз, без приступов ностальгии. Ностальгировать не о чем. Это не мой дом. Это временная командировка длиной в два года, и сейчас я оформляю обходной лист перед увольнением.