Светлейший князь (СИ) - Злотников Роман Валерьевич

Так что «разгрузочную» стоянку перед плаваньем через океан они сделали в уже ставшем привычным для русских моряков ирландском Корке… Где, в один из вечеров, с флагманского корабля на несколько подошедших прямо к борту лодок были перегружены какие-то ящики. Что в них было — Константину никто не сказал. Впрочем, он особенно и не спрашивал. То есть задал вопрос ротмистру Полавину, сопровождавшему их экспедицию от лица Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии — такие офицеры не так давно появились практически на всех кораблях и эскадрах, уходящих в дальнее плаванье, но тот только удивлённо вытаращил на него глаза:

— Какие ящики? Откуда? Окститесь, Ваше Высочество — не было ничего!- и Константин понимающе замолчал. Не его дело — значит не его… И что с того, что он — член императорской фамилии? Учитель научил их тому, что есть такие тайны, знать которые членам императорской фамилии не только не нужно, а даже вредно. Хотя бы для того, чтобы быть совершенно честным, заявляя кому-нибудь твёрдое «я не знаю».

Ещё одной неприятностью стал побег с кораблей эскадры почти двух десятков матросов. Все они были ирландцами, которые переселились в Российскую империю во время Великого голода на этом острове, случившегося во второй половине прошлого десятилетия и закончившегося совсем недавно — года три назад. За это время остров, по приблизительным подсчётам, потерял почти четверть населения. Около миллиона из этого числа погибло от голода, а ещё приблизительно столько же — эмигрировало. И России получилось «отщипнуть» от этого потока не менее трети… Константин сам принимал участие в переброске беженцев на корабле «Тверь» — огромном транспортнике типа «Грейт Раша», построенном, вот ведь насмешка судьбы, английским кораблестроителем Брюнелем. Почему насмешка? Да потому, что голод достиг таких огромных размеров именно из-за англичан — они не только не сделали ни-че-го, чтобы помочь обессиленным от голода людям, наоборот — британские лендлорды, владевшие ирландскими землями, ещё и подняли арендную плату, не собираясь из-за некой гипотетической опасности вымирания арендаторов-ирландцев лишаться ни пенни из своих доходов… Российской империи тогда для операции по эвакуации пришлось мобилизовывать все корабли и весь наличный личный состав флота, а также привлекать гражданских — такой поток шёл. Коридоры Адмиралтейства напрочь опустели! Но всё было не зря — столько людей удалось спасти. На самом деле спасти — ничуть не преувеличение. Потому как ужас в каком виде беженцы тогда загружались на корабли — тощие будто скелеты, измождённые, чёрные… а уж какая вонь стояла в трюмах, в которых были выстроены многоярусные нары! Люди ради того, чтобы выбраться с превратившегося в огромную могилу острова — готовы были ехать друг у друга на головах! Кстати, именно тогда русский флот и «натоптал» дорожку в Корк.

Куда потом подевали спасённых, Великий князь не знал. Не потому что это была тайна, из раздела тех, которые членам императорской фамилии знать не только не нужно, но и вредно — просто не интересовался. Впрочем, кое-какие слухи до него доходили. Например, что большую часть ирландцев, подкормив и вылечив отправили на поселение в Сибирь. Причём, как вольными крестьянами, так и поверстав в Сибирское казачье войско. Ну да для сибирского казачества это не впервой — насколько Константин помнил, существенная часть сибирцев была повёрстана из бывших солдат Наполеона — французов, поляков, немцев, итальянцев, так что вливание иноземной, на этот раз ирландской «крови» для Сибирского казачества дело, считай, привычное… А часть, отчего-то, расселили в Крыму. И, насколько он знал, никакого недовольства вследствие этого с их стороны не воспоследовало. Наоборот, уже после того как голод в Ирландии сошёл на нет — поток переселенцев не прекратился. То есть люди продолжали ехать. И сие, скорее всего, означало, что прибывшие первыми сочли, что обустроились вполне себе хорошо и принялись в письмах и телеграммами зазывать к себе друзей и родственников. И вот на тебе такой афронт…

С другой стороны, к его удивлению, ни адмирал, ни капитаны кораблей, с которых сбежали матросы, ни, даже, ротмистр Полавин, для которого подобное происшествие должно было являться серьёзным служебным проколом, отчего-то, особенных огорчений от этого не испытывали. Нет, внешне всё было пристойно — все облачённые властью поругались на подчинённых, адмирал издал приказ по эскадре с наказанием офицеров и боцманов, в чьих заведованиях служили бежавшие, командам кораблей урезали винную пайку… но, если приглядеться — все принятые меры можно было оценить как чисто формальные. Исполненные для галочки. Особенно учитывая, что никто из капитанов и старпомов не ходил мрачнее тучи, не пил горькую, не впал в мрачность и не принялся срываться на подчинённых. То есть при ожидаемой внешней реакции, внутренняя оказалась весьма сдержанной. В лучшем случае: было — и было, чего уж… а в худшем — ну как на мелкую неприятность, которая, к тому же, произошла не по их собственной вине. Но, недолго поразмышляв, Константин решил не углубляться в это дело. Потому что оно как раз и могло оказаться из области тех, которые членам императорской фамилии знать не только не нужно, но и вредно.

Следующей относительно длительной остановкой после Корка стала стоянка в Макапе, главном «русском» порту Бразилии из которого шёл основной поток каучука. За время перехода до Южной Америки эскадра трижды попадала в довольно сильные шторма и сожгла практически весь уголь, но в Макапе уголь был. Немного, так что пришлось ждать неделю пока угольщик доставит очередную партию. Но зато экипажи успели отдохнуть, наесться фруктов и подлечить тех членов, кто успел заболеть во время перехода. Нет, цинги никто не подхватил — как справляться с этой напастью на российском императорском флоте уже давно всем было известно, но простуд, ушибов и растяжений было довольно много. А двое матросов, даже, умудрились получить переломы. Впрочем, сам Константин всё это время был занят… экономикой и финансами.

При подготовке этой экспедиции Учитель представил ему бывшего чиновника министерства финансов, ныне проходящего службу по министерству юстиции действительного статского советника Михаила Рейтерна.

— Вот, Костя, ваш преподаватель по практическим финансам и экономике. Вы у меня лучший ученик по математике — так что поручаю вам провести быструю ревизию наших заморских активов. Подробную не прошу — у вас на это времени не будет, но очень многое можно увидеть и при беглом взгляде. Михаил Христофорович в этом деле настоящий мастер. Да и вам для общего развития это нелишним будет.

Вот поэтому, пока адмирал и офицеры блистали на, впрочем, весьма скромных местных балах и приёмах, они с Рейтерном и тремя его сотрудниками корпели над бумагами. Впрочем, Великий князь был не слишком расстроен — его страстью было море и цифры, а не балы и приёмы.

Следующая относительно долгая стоянка была в Рио-де-Жанейро, где Константину пришлось впрягаться по полной. Потому как император Бразилии Педру II числил его в своих приятелях. Они познакомились на закрытии Первой Всемирной Выставки в Петербурге около двух лет назад. В первую очередь потому, что Педру тогда «навесили» именно на Константина. Более важными гостями занимались отец и брат, с помощью сестёр и матушки, а второму сыну русского императора поручили развлекать представителей свеженькой династии с другого конца света. Впрочем, они с Педру были погодками — так что общий язык удалось найти быстро… К тому же бразилец, совершивший первое в своей жизни путешествие в Европу, которое состоялось на пароходе, высоко оценил Российский императорский флот, основу которого как раз и составляли пароходы, что реально польстило Константину.

В Рио-де-Жанейро всё продолжилось на той же дружеской ноте, на которой закончилось в Санкт-Петербурге. Более того, у него закрутилась небольшая интрижка с одной из придворных дам — юной, двадцатидвухлетней графиней Игуасу, которая к тому же оказалась незаконнорожденной сводной сестрой Педру. Сестрёнка бразильского императора оказалась страстной и ненасытной, но дальнейшее развитие отношений точно грозило проблемами. Так что Константин счёл за лучшее сообщить возлюбленной, что он «навечно сохранит в памяти эти счастливые дни, но долг перед страной и Государем зовёт его дальше», после чего поспешил убираться из столицы Бразильской империи… хотя время, проведённое в Рио-де-Жанейро, потом вспоминал с удовольствием.