— Отдельные столкновения, — повторил я.
— Сегодня в одном районе за сутки убили больше сорока человек.
— Почему об этом не говорят?
— Потому что точных данных нет. А если есть, они никому не нравятся.
На экране появился мужчина в дорогом костюме и начал объяснять, что положение находится под контролем. Гуревич выключил телевизор.
— Когда говорят, что положение под контролем, значит, его уже потеряли.
— У нас на курсах это называлось «обстановка динамично развивается».
— Тоже хорошая фраза.
Утром меня подняли в шесть. Посыльный принёс записку: вылет перенесли на сутки раньше. К четырнадцати часам требовалось прибыть на Чкаловский аэродром.
— Вот и отдохнули, — сказал Гуревич.
— А экипировка?
— Получишь на месте.
Я позвонил Максу, предупредил, что улетаю сегодня, и попросил не гонять Равиля зря. Он ответил, что Равиль уже выехал из аэропорта и через час будет у гостиницы. Появился он через сорок минут. Вошёл в номер в спортивном костюме и кожаной куртке, поздоровался со мной, посмотрел на Гуревича и сразу замолчал.
— Полковник Гуревич, — представил я. — Летит со мной.
— Равиль.
Они пожали руки. Гуревич задержал взгляд на его разбитых костяшках, но ничего не спросил.
— Машину забираешь? — спросил я.
— Забираю.
— Документы оформим у нотариуса.
— Уже договорился. По дороге заедем.
— Когда успел?
— Макс ночью позвонил.
— Ты вообще спал?
— В самолёте.
— Там час лететь.
— Мне хватило.
За час мы оформили доверенность, перегрузили мои вещи в машину и доехали до аэродрома. Равиль по дороге пытался выяснить, куда именно меня отправляют, но при Гуревиче я отвечал только про Чирчик.
У ворот Чкаловского полковник показал документы. Нас пропустили. Возле серого здания стояли несколько легковых машин, автобус и два грузовика. Дальше на бетонке виднелся Ил-76 с опущенной грузовой рампой. В него загружали деревянные ящики, бочки и армейские мешки. Равиль посмотрел на самолёт.
— На курорт, значит?
— Почти.
— Когда вернёшься?
— Через полгода.
— Врёшь.
— Не я придумал срок.
Он вытащил из машины небольшую сумку.
— Это тебе.
— Что там?
— Зелёные деньги, сигареты, кофе, лекарства. Два хороших ножа, часы, запасные батарейки, фонарь.
— У меня всё есть.
— Теперь будет ещё.
— Оружие не положил?
— Да какое там оружие? Так, ТТшник и пару магазинов.
— Надеюсь, ты пошутил.
— Конечно.
Равиль закрыл багажник и протянул руку.
— Береги себя, Серый.
— Постараюсь.
— Не старайся. Просто береги.
— Вы что, с бабулей моей сговорились? Одними фразами разговариваете. Ладно, хорошо, я обещаю.
Он посмотрел на Гуревича, стоявшего возле автобуса.
— Если будут проблемы, сообщи.
— И что ты сделаешь?
— Придумаю.
Мы обнялись. Равиль сел в мою «девятку», развернулся и уехал. Я смотрел вслед, пока машина не скрылась за зданием. Домой она доберётся раньше меня. Возможно, на несколько месяцев. Возможно, на год.
— Друг? — спросил подошедший Гуревич.
— Да.
— Военный?
— Бывший.
— Видно.
— По чему?
— По тому, как на меня смотрел. Уже решил, куда закопает, если с тобой что-нибудь случится.
— Он аккуратный. Место выберет хорошее.
— Успокоил.
В Ил-76 кроме нас летели человек тридцать. Несколько офицеров, связисты, два военных врача, трое гражданских мужчин с одинаковыми коричневыми чемоданами и группа солдат, сопровождавшая груз. Пассажирских кресел не было. Все как обычно разместились на жёстких откидных сиденьях, а центр грузовой кабины занимали ящики и две машины под брезентом. Гуревич устроился возле иллюминатора, хотя смотреть через него было почти невозможно. Я сел рядом и поставил сумку под ноги.
— Что везём? — спросил я.
— Продукты, медикаменты, средства связи.
— А под брезентом?
— Машины.
— Я вижу.
— Тогда зачем спрашиваешь? Не грузи меня Серёгин, и без тебя тошно.
Двигатели заревели, заглушив разговоры. Самолёт задрожал, покатился по полосе и тяжело оторвался от земли. Москва исчезла за серыми облаками. Мы почти не разговаривали. В грузовой кабине гудело так, что приходилось кричать. Я пытался спать, прислонившись головой к холодному борту, но ремень врезался в плечо, ящики скрипели, а сиденье будто специально придумали для пыток во время допроса. Потом один из сопровождавших принёс термос и алюминиевые кружки. Чай был крепким, горячим, но пах странно. То ли термос плохо помыли после прокисшего компота, то ли чайный лист был не свежий и успел запреть. И тем не менее это был чай, причем на халяву и после второго глотка к запаху удалось привыкнуть.
— Кто мой непосредственный начальник? — спросил я, наклонившись к Гуревичу.
— Я же сказал: увидишь на месте.
— Близко знакомы?
— Близко.
— Мы вместе служили в Афганистане?
— Да.
— Морозов?
Гуревич покачал головой.
— Наумов?
Он снова покачал головой.
— Варнаков?
Полковник рассмеялся.
— Генерала Варнакова тебе в непосредственные начальники не дадут.
— Почему? Я непривередливый.
— Он тоже. Но у него другие дела.
— Тогда кто?
— Осталось немного. Переберёшь всех знакомых и обязательно угадаешь.
Я отвернулся. Вот какого спрашивается хрена? Мы уже в самолете, зачем разыгрывать из себя загадочного мудака? Пошел он, не буду больше спрашивать… Но через несколько минут Гуревич сам заговорил:
— Ты не только в Афганистане с ним служил.
— В Анголе?
— Больше ничего не скажу.
Знакомых офицеров, с которыми я пересекался и там, и там, было совсем немного. Но спрашивать дальше я не стал. Не хотелось портить себе нервы и ругаться с Гуревичем.
Летели долго. Один раз самолёт попал в болтанку. Ящики заскрипели, одна из машин качнулась на креплениях, а сидевший напротив лейтенант заметно побледнел. Я же только усмехнулся, вспоминая как я сам переживал «афганский» заход на аэродром Кабула того Ила на котором я летел в первый раз.
Ближе к посадке стало жарче. Даже сквозь металлический корпус чувствовалось, что под нами уже не московские облака. Самолёт начал снижаться, заложило уши. Гуревич молча протянул мне конфету.
— Спасибо.
— Потом вернёшь.
— Обязательно. С первой пенсии.
Колёса ударились о полосу, самолёт подпрыгнул и снова прижался к бетону. Рёв двигателей изменился. Нас потянуло вперёд на ремнях. Когда рампа опустилась, внутрь ворвался горячий сухой воздух. После прохладной Москвы казалось, что открыли дверцу печи. Пахло раскалённым бетоном, пылью и авиационным керосином.
Мы вышли последними. Этот аэродром я помнил хорошо. Дважды я улетал от сюда в Афганистан. Вокруг были те же самые выцветшие здания, бетонные стоянки и далёкие горы, висевшие над горизонтом в белёсой дымке.
Возле автобуса ждали двое военных. Один в форме с узбекскими знаками различия, второй — в старой советской полевой, без кокарды и нашивок. Они поздоровались с Гуревичем. Старший оказался подполковником из пятнадцатой бригады.
— Долетели нормально?
— Нормально, — ответил Гуревич. — Только чай у вас в самолёте опять с какой-то тухлятиной.
— Зато бесплатный.
Подполковник посмотрел на меня.
— Это Серёгин?
— Он самый.
— Помоложе, чем я думал. — Подполковник оглядел меня с ног до головы — Когда я в бригаду пришел он уже дембельнулся.
— Я тут вообще-то. — Возмутился я — И я уже устал от того, что мне все на мой возраст намекают.
— Привыкай. Здесь все бойцы твоей группы будут старше тебя.
— Орлов предупредил.
— О должности знаешь?
— Командир сводной группы.
— Правильно. Остальное объяснят в бригаде.
До Чирчика ехали около часа. За окнами тянулись знакомые поля, каналы, посёлки и придорожные рынки. На остановках толпились люди с сумками. Мимо проходили старые автобусы, «Жигули», грузовики и телеги. Вдали виднелись горы, такие чёткие, что казались ближе, чем были на самом деле.
