Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

Серебряков не ответил. Он сидел неподвижно, и Громов видел, как из его лица уходит последняя краска, как оно становится серым, почти зелёным в свете далёкого фонаря, как начинают дрожать губы. Потом Вадим медленно опустил голову на руль, прямо на холодный пластиковый обод, и плечи у него затряслись.

— Всё, — выговорил он глухо, не поднимая головы. — Всё. Это конец. Ты понимаешь, что ты сделал, Малинин? Ты понимаешь, что с отцом будет, когда они к нему придут?

Громов ждал. Он умел ждать, у постели больного это было едва ли не главное умение: дать человеку время, не торопить, не лезть с утешениями, пока он сам не будет готов говорить. Минуты через две Серебряков поднял голову, вытер лицо рукавом пальто, как мальчишка, и заговорил, глядя в тёмное стекло.

— У отца сердце, — сказал он. — Уже два года. Аритмия, мерцательная, и сердечная недостаточность, он на четвёртый этаж поднимается с тремя остановками. Кардиолог в ведомственной поликлинике ему назначил один французский препарат, от аритмии, говорит, только он и помогает. А его нет. Нигде нет, ни в одной аптеке, даже в ведомственной раз в полгода завозят, и сразу тем, кто повыше. Я весь город обегал. А потом мне шепнули, что есть человек, который может достать. Эдуард Семёнович. — Он криво усмехнулся. — Ты его знаешь, конечно. Он тебя тоже знает.

— Знаю, — коротко ответил Громов.

— Я покупал у него полгода. За бешеные деньги, у отца из кармана брал, мать не знает. А потом, месяц назад, Эдик мне говорит, так вежливо, как он умеет: Вадик, а ты ведь понимаешь, что будет, если в райкоме узнают, что сын Геннадия Павловича покупает лекарства на чёрном рынке? У спекулянта? Твоего отца с работы снимут в тот же день, а с его сердцем он такого не переживёт. — Серебряков помолчал. — И с тех пор я у него на крючке. Он звонит, и я делаю, что он скажет. — Он потёр лицо ладонями. — Ты не думай, Малинин, я знаю, что вы все обо мне думаете. Что я папенькин сынок, что меня на подстанцию пристроили стаж набрать, что я ничего не умею и всех презираю. Может, и так. Только отец у меня один. Он меня в детстве на плечах на демонстрацию носил, а теперь сам по лестнице подняться не может. И если из-за меня его выгонят с позором, я себе этого никогда не прощу.

— И на пустыре тоже? — спросил Громов.

Серебряков вздрогнул и впервые за весь разговор посмотрел ему прямо в глаза.

— Он мне позвонил в среду днём, сказал, что вечером надо съездить на Мосфильмовскую и показать его людям, кто такой Малинин, чтобы в темноте не перепутали. Сказал, что тебя просто припугнут, что ты его сдал ментам и тебя надо поучить, чтобы язык не распускал. Я не знал, что тебя будут бить так, Малинин, клянусь, я думал, поговорят и всё. А когда увидел, как этот бугай тебя в грязь, и как вашего водителя… — Он сглотнул. — Я закричал, чтобы уходили, и сам уехал. А ключи выронил, когда рвал ключ зажигания с кольца, у меня руки тряслись так, что я его никак вставить не мог.

— А вызов в журнале? — спросил Громов. — И записку бандитам, кого ждать и когда? Это тоже ты писал?

— Нет. — Серебряков помотал головой так горячо и искренне, что Громову не понадобилось смотреть на цифры. — Нет, я ничего не писал, никакого вызова. Я вообще в среду на подстанции не был, я дома был весь день. Я не знаю, кто это писал. Эдик сказал только, что вызов будет, что его поставят, и что я должен быть там к одиннадцати.

Громов откинулся на спинку сиденья. Значит, на подстанции был ещё кто-то, кто работал на Эдуарда, кто ставил вызовы в журнал и писал бандитам записки мелким угловатым почерком. Кто-то, кого Вадим не знал.

Взгляд его упал на бардачок, из-под неплотно прикрытой крышки которого торчал уголок картонной коробки с иностранными надписями. Громов, не спрашивая, приоткрыл бардачок и вынул упаковку.

— Кордарон, — прочитал он вслух. — Это его отец пьёт?

— Да, — ответил Вадим с удивлением. — А что?

— Как пьёт? По скольку, как часто, сколько уже времени?

Серебряков, растерявшись, начал рассказывать, сбиваясь и путаясь, как рассказывают родственники в приёмном покое, и Громов слушал, кивал и задавал вопросы, короткие и точные, про одышку, про отёки, про кашель по ночам, про то, проверяли ли отцу щитовидную железу и лёгкие. Он объяснил, что препарат хороший, но коварный, что его не пьют всю жизнь в той дозе, в какой начинают, что после первых недель дозу снижают, а раз в несколько месяцев нужно обязательно проверять щитовидку и делать снимок лёгких, потому что у этого лекарства бывают осложнения, о которых не всякий кардиолог вспоминает. И добавил, что если у отца появится сухой кашель, который не проходит, пусть идёт к врачу немедленно.

Вадим слушал его, приоткрыв рот, и что-то в его лице менялось. Злость и страх никуда не делись, но к ним прибавилось что-то ещё, похожее на растерянное уважение, и он впервые посмотрел на Малинина не как на врага и не как на пьяницу с подстанции, а как на человека, который знает что-то важное.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил он тихо. — Этого же нам в училище не рассказывали. Кардиолог отцу этого не говорил.

— Отец у меня был хирург, — привычно ответил Громов. — А теперь скажи мне другое, Вадим. На разборе, когда я сказал про метиловый спирт, у тебя сердце так забилось, что было видно по лицу. Почему? Ты что-то знаешь про коньяк?

Серебряков облизнул губы и снова уставился в лобовое стекло.

— Я не травил тебя, Малинин, — сказал он. — Клянусь отцом. Я даже не знал, что тебя травили, пока ты на разборе не сказал. Я думал, ты просто пил, как всегда. Но когда ты сказал про метиловый… — Он глубоко вдохнул. — Понимаешь, в ту ночь, двадцать пятого, в четверг, я был на подстанции. Под утро, в четвёртом часу. Мне Эдик сказал, что лекарство для отца на этот раз будет не у него, а на подстанции, что его оставят для меня, и надо зайти к складу. Я приехал, прошёл задним двором, мимо гаража, там к складу есть свой вход, с чёрной лестницы. Через стенку гаража я, кстати, и слышал, как ваш водитель Кнышеву про карбюратор заливал, чуть не засмеялся. А потом пошёл к складу. И там, у склада, я видел…

Он осёкся на полуслове. Громов увидел, как его взгляд метнулся к зеркалу заднего вида и застыл там, и как лицо у него стало мертвенно-белым, белее, чем когда он услышал про Петровку. Громов резко обернулся и посмотрел в заднее стекло.

У подъезда, за стволом тополя, в густой тени, куда не доставал свет фонаря, кто-то стоял. Он увидел только тёмный силуэт, неподвижный, как будто высеченный из темноты, а в следующее мгновение силуэт шагнул назад, за угол дома, и исчез.

— Он здесь, — прошептал Вадим, и зубы у него стучали. — Он здесь, он за мной… Выйди, Малинин. Выйди, пожалуйста, я потом, потом тебе всё скажу, завтра, послезавтра, только не сейчас. Выйди!

Он повернул ключ зажигания, и мотор взревел, будто огрызнулся. Громов едва успел распахнуть дверцу и выскочить на асфальт, прежде чем «копейка», не включая фар, рванула с места, чиркнула крылом по бордюру и, взвизгнув шинами, вылетела из двора на улицу.

Во дворе было пусто. Громов обошёл дом, заглянул за угол, где исчез силуэт, постоял у тёмного подъезда соседней пятиэтажки, но не нашёл никого и ничего, кроме бродячей кошки, которая шарахнулась от него под лавку. Кто бы ни стоял под тополем, он ушёл, и ушёл так же бесшумно, как пришёл.

Спать он не мог. В голове снова и снова прокручивался разговор в холодной «копейке», и складывалась картина, от которой становилось не по себе. На подстанции у Эдуарда был не один человек, а по меньшей мере двое. Один ставил ложные вызовы и писал бандитам записки мелким угловатым почерком, и Вадим его не знал. А другой, или другая, в ночь отравления оставлял у склада лекарство для отца Серебрякова, то есть имел доступ к складу посреди ночи. Ключи от склада, насколько Громов знал, были у Зинаиды Марковны и у Кнышева, а запасные, может быть, ещё у кого-нибудь в сейфе заведующего. И Вадим видел у склада кого-то, кого боялся так, что предпочёл удрать в ночь, не договорив. Громов вспомнил, как Зинаида Марковна спрашивала, хорошо ли он видит, и тут же одёрнул себя, вспомнив, как побагровел Кнышев, узнав про майора ОБХСС. Слишком мало данных, чтобы ставить диагноз. Он оделся потеплее и дошёл до телефона-автомата на углу, бросил двушку, которую днём разменял в метро на всякий случай, и набрал ноль-два. Дежурный по городу, сонный и недовольный, долго не мог понять, чего от него хотят, потом всё-таки записал, что майору Жарову из отдела БХСС звонил фельдшер Малинин и просил срочно связаться, и сказал, что передаст утром, если майор выйдет на работу, а сейчас, извините, у него авария в Кузьминках и драка у ресторана на Ленинском.