Лекарь Петра Великого (СИ) - Мики Яростный

Я ходил за вином, когда в нем была нужда. Прохор ходил, когда выдавался случай, и немец быстро научился нас различать.

К концу недели Келлер пришел в нашу избу с обходом. Он не спеша шел вдоль соломы и у каждого останавливался. Изба за эти дни переменилась.

У речных, которые некогда ослабли, теперь развился аппетит. Кашу они съедали до последней ложки. Никто больше не спал над миской с открытыми глазами.

— Как тебе спится теперь, служивый? — спросил Келлер старика из речных.

— Ночью сплю, батюшка, а днем есть хочется, — ответил тот. — А прежде и ложку до рта донести ленился.

Старик довольно погладил бороду.

Мужики снова переругивались из-за добавки и травили байки.

Один из речных даже вызвался таскать с Кузьмой дрова. Удержать его на соломе удалось только окриком.

Кузьма как раз повел во двор одного из обмороженных. Тот с утра жаловался на живот, и я велел за ним приглядеть.

У рубленого края раны сошлись и подсохли. Келлер долго их разглядывал и одобрительно хмыкнул.

— Болит еще рука, служивый? — спросил немец у рубленого.

— Ноет к ночи, батюшка, а днем терпимо.

От хвои с капустой был толк. Новых синяков за неделю не появилось ни у кого, и раны снова начали затягиваться. Похоже, самое страшное было позади. Цинга отступала.

— Здоров как бык! — Бурый задрал штанину повыше и подмигнул мне. — Гляди, брат, синяки сошли на нет.

На деле от черных синяков у Бурого на колене остались бледно-желтые пятна. Келлер нагнулся и потрогал пятно пальцем.

Потом немец велел Бурому открыть рот и осмотрел десны. Отек с них сошел, и краснота почти пропала. Бурый старательно держал рот открытым и боялся пошевелиться.

— Молодец, Вассили, — немец выпрямился и посмотрел на меня. — Продолжай в том же духе.

Бурый расплылся в широкой улыбке. Соседей по соломе он оглядел гордо, будто похвала была обращена к нему.

— Слыхали, мужики? Немец нашего Ваську хвалит! — заявил он.

Только кашляющий у печи по-прежнему лежал носом к стене. Кузьма уносил от него полную миску.

— Эти двое хвою так и не пьют, Иван Федорович. — Я кивнул на рубленого и мужика с ногой на доске. — Зато капусту едят исправно, и им пока ее хватает.

Мужик с доской сделал вид, что не слышит.

— Капусты для них не жалей, Вассили, — кивнул Келлер.

Келлер уже застегивал кафтан, собираясь уходить. Как вдруг из сеней донесся голос Кузьмы. Кричал он так, что вся изба разом стихла.

— Васька, караул! Обмороженного наизнанку выворачивает!

Глава 10

Я выскочил в сени первым, а Келлер, на ходу запахивая кафтан, шагнул за мной. Дверь во двор стояла открыта настежь, и по ногам тянуло морозом.

Обмороженный стоял на коленях у самого крыльца, и его выворачивало прямо в снег. Кузьма держал мужика за плечи.

— Только до нужника его довел, Васька, а его и согнуло, — зачастил Кузьма. — Повел назад, а его опять крутит. Уж и нечему выходить, а все никак.

Я опустился рядом на колено. Лицо у мужика посерело, и лоб покрылся испариной, хотя на дворе стоял крепкий мороз.

— Давно его так мучает? — спросил я Кузьму.

— С обеда на живот жаловался, а скрутило его только сейчас.

Значит, мужик терял воду и сверху, и снизу. На морозе он слабел еще быстрее.

— Взяли, Кузьма, — велел я. — Нечего ему в снегу стоять.

Мы подхватили мужика под руки и повели в избу. Он сам переставлял ноги, но через шаг повисал у нас на плечах. Изба притихла, и все смотрели, как мы укладываем его на солому у окна.

Келлер опустился рядом на колено и задрал на больном рубаху. Немец положил ладонь мужику на живот и медленно повел ею по кругу. Больной застонал, но не дернулся.

Я взял его за запястье. Пульс частил, но бился ровно. Кожа была холодная и липкая, без жара.

— Покажи-ка язык, — попросил я.

Язык у мужика оказался сухим и обложенным белым налетом.

— Живот мягкий, болит везде, а не в одном месте, — проговорил Келлер, не убирая ладони. — И жара у него нет. Похоже, это отрава, Вассили. Съел он что-то худое, вот нутро его и гонит.

Немец выпрямился и вытер ладонь о полу кафтана.

— Только вряд ли это зараза, — добавил он. — От заразы был бы жар, и слегли бы уже многие.

Я думал так же. Скорее всего, у мужика было острое пищевое отравление. Тело само выбрасывало все съеденное, а вместе с ним и воду.

В сенях хлопнула дверь, и вошел Прохор с сумкой через плечо. Следом за ним через порог шагнул Тимоха и встал у косяка.

— Что у вас тут за крик, батюшка? — Прохор стащил шапку. — На всю деревню слыхать.

Подлекарь окинул взглядом солому и мужика у окна.

— Отравился солдат, герр Лобанов, — ответил Келлер.

Лицо у подлекаря вдруг просветлело.

— Траванулся, значит! — Прохор хлопнул себя по бедру. — А я ведь говорил, батюшка! Я ж вам сколько раз говорил!

— Что вы говорили, герр Лобанов? — Келлер поднялся с колена.

— Да все от хвои его! — подлекарь ткнул пальцем в мою сторону. — Опоил Васька людей своей бодягой. — Прохор повернулся ко мне. — Не заставлял бы ты, голубчик, добрых молодцев эту отраву пить! Мы бы сейчас такого и не видали.

Мужики на соломе зашевелились. Старик из речных покосился на свою кружку у изголовья и отодвинул ее подальше.

— От хвои такого не бывает, Прохор, — ответил я. — А если бы и было, сейчас бы пол-избы за животы держалось. Хвою пьет почти вся изба, а скрутило одного.

— Так он у нас самый слабенький, вот первым и слег! — не унимался Прохор. — Погоди, сейчас и остальные начнут валиться, как мухи. Говорил я, не надо было. Так нет же, все твои байки про дедовские методы!

Прохор повернулся к соломе и заговорил громче:

— А ну, мужики, у кого еще брюхо крутит? Говорите, не бойтесь!

Изба молчала. Старик из речных отвернулся к стене, а рубленый натянул тулуп на голову.

— Ни у кого не крутит, Прохор, — ответил за всех Бурый. — Ты нас хоронить-то погоди.

— К ночи закрутит, вот увидишь, — буркнул Прохор.

Подлекарь шагнул к больному.

— Все сводишь мужиков со свету своими мутными методами, — бросил он мне через плечо.

— А ты, Прохор, сперва больного спроси, чем его кормили, прежде чем обвинениями голословными кидаться, — ответил я.

Прохор хмыкнул и присел у изголовья.

— Ну-ка, милок, признавайся. Пил же ты эту хвою? Пил ведь?

Мужик приоткрыл глаза и разлепил сухие губы, но ответить не успел.

— Довольно! — Келлер повысил голос, и Прохор разом осекся. — Довольно ваших споров!

Немец сдернул с плеч кафтан и бросил его на лавку. Видно, он передумал уходить.

— Раз вы у меня оба такие знатоки, — процедил Келлер, — лучше ответьте: как вы предлагаете его лечить?

Прохор выпрямился первым и одернул кафтан.

— Напоить его надо, батюшка, это всякому известно. Вода из него выходит, значит, и питья ему надо много. Иначе он весь иссохнет. Пить ему и пить, да побольше.

Келлер кивнул и повернулся ко мне.

— А ты что скажешь, Вассили?

— Прохор верно говорит, Иван Федорович, питье ему нужно обильное, — ответил я. — Только я бы еще добавил толченого угля и дубовой коры. Кора нутро скрепит, чтобы вода в нем задержалась. А уголь всякую гадость в себя вытянет.

В мое время уголь называли сорбентом. В кишечнике он впитывает яд и выходит вместе с ним наружу. Дубовая кора вяжет и успокаивает воспаленное нутро, и здесь ее должна была знать любая деревенская знахарка.

Келлер выслушал меня и потер подбородок.

— Уголь, говоришь? Гут, пусть будет уголь.

Немец тут же стал раздавать приказы.

— Герр Лобанов, ступайте за водой и поите больного. Упоите мне этого бедолагу как следует. А ты, Вассили, ступай к кузнецу, у него как раз уголь должен быть.

Прохор поджал губы, но поклонился.

— Кору дуба возьмешь у меня, — продолжал Келлер. — И ромашки прихвати из моих запасов, чтобы живот ему так не сводило. Тимоха тебя проводит, он знает, где что лежит.