Шансов у них не осталось ни единого. Даже самого призрачного.
— Москва — Воронеж, хрен догонишь, — хмыкнул я, откидываясь на сиденье. — Спасибо, пацан. Ты мне сейчас конкретно помог. А то пропал бы дед — и поминай как звали…
Водитель коротко улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги. А я наконец позволил себе выдохнуть. Мы вырвались из этого дурдома, оставив позади визг шин.
Водитель, продолжая ловко маневрировать в потоке, то и дело косился на меня, явно пытаясь как следует рассмотреть. Делал он это аккуратно, без навязчивости, но интерес читался легко.
Впрочем, я к такому был готов. Есть ещё один важный плюс в моём возрасте: люди редко проходят мимо, когда видят, что старику может понадобиться помощь. В этом смысле годы работают лучше любого удостоверения.
— Вы в порядке? — наконец не выдержал он. — Вам, может, помощь требуется?
— В полном, — заверил я, тяжело выдыхая для убедительности. — А от помощи, как ты только что видел, я отказался.
И это была чистая правда. Всего через несколько часов после своего пробуждения я чувствовал себя уже на все сто. Будто и не было этого ледяного моря, судорог и той грани, за которой обычно ставят точку. Организм у меня теперь работал чётко, собранно, как в лучшие годы.
Паренёк водитель снова заинтересованно покосился на меня, но на этот раз промолчал. Зато я заметил, куда именно уходит его взгляд — на мою форму ВМФ. Слишком уж она выбивалась из образа обычного старика.
— Вы военный? — всё-таки спросил он.
— Ага, — хмыкнул я. — Красивый, здоровенный.
Потом махнул рукой.
— Нет, я уже лет тридцать как в отставке. Кстати, как звать-то тебя, паренёк?
— Меня Джонни зовут, — охотно представился он.
— Прям так и зовут? — я приподнял бровь. — Джонни? Или шуткуешь?
Имя было явно американское, и это обстоятельство само по себе тянуло за собой целый ворох вопросов. А тут — вот, пожалуйста, сидит за рулём «Газели», в Москве… и чувствует себя вполне естественно. Джонни, блин.
— Да нет, — усмехнулся парень, — это если сокращённо ко мне обращаться. Потому что вам, русским, тяжело моё имя полностью выговаривать. Я так и говорю — для удобства. Чтобы не коверкали.
— Хех, — заинтересовался я. — Прямо интересно стало. А как же оно у тебя полностью звучит?
И Джонни назвал своё настоящее имя.
Я честно попытался прокрутить его в голове, прикинуть, как оно будет звучать в обычной речи. Ну и быстро понял: да, сложновато. Не на каждый день.
Зато я окончательно успокоился: никакая это не «американщина». Просто наши братья из солнечных республик, свои имена, своя фонетика. Никто тут никого Джонами и Майклами не называет — и слава богу. Прямо камень с души упал.
Мы немного помолчали.
И в этой паузе я вдруг отчётливо осознал то, что и так витало в воздухе. Моя военная форма, да ещё и старого, советского образца, слишком уж бросается в глаза. Она притягивала взгляды, как магнит. А лишнее внимание сейчас было последним, что мне требовалось.
По-хорошему, мне бы как можно скорее переодеться. Снять эту форму, раствориться в толпе и стать обычным стариком, каких в этом городе тысячи. Вот только как это сделать при всех нынешних раскладах… вопрос отдельный и совсем не простой.
Впрочем, я давно привык решать проблемы по мере их поступления. Ну а пока кое-что другое полностью перехватило моё внимание — вид родного города.
Я некоторое время просто смотрел в окно, ловя себя на странном, тягучем ощущении. Я почти не узнавал место, в котором провёл большую часть своей прошлой жизни. Формально — всё было на своих местах. Те же улицы, те же районы, знакомые повороты. Но при этом город будто бы стал другим.
Вроде бы это был тот самый город, который я знал до последнего двора, до каждой остановки. А вроде — уже совсем не он. Два образа накладывались друг на друга, но никак не хотели совпадать.
Это было похоже на женщину до и после того, как она наведёт марафет к какому-нибудь званому ужину. Та же самая — и совершенно другая.
Вот и здесь было так же.
Разглядывая улицы, я всё же узнавал большинство строений. Город возводился в советское время, и потому здесь по-прежнему было полно типичных панельных и кирпичных домов, дворов, кварталов. Всего того, что было для меня до боли знакомо. Архитектура никуда не делась, она просто обросла новым слоем — вывесками, стеклом, рекламой, чуждыми деталями.
Я застал распад СССР живьём, но, несмотря на это, всегда считал себя человеком именно советским, а не россиянином. И сейчас, глядя в окно этой дребезжащей «Газели», я особенно остро это почувствовал.
Город остался, а эпоха… ушла.
Изменения буквально лезли в глаза. Например, новые дома. Их здесь выросло столько, что казалось — они появлялись, как грибы после дождя.
Причём вырастали они в местах, где по всем канонам их быть не должно было вовсе. Я этот район знал неплохо, помнил его планировку, задуманную ещё советскими строителями. Тогда всё рассчитывалось иначе: где дом — там пространство, где двор — там воздух и зелень, а где люди — там место для жизни.
А сейчас эти новые коробки стояли друг у друга чуть ли не «на головах». Там, где раньше были просторные придомовые территории, зелень, скамейки и детские площадки, теперь вплотную лепилась новая застройка. Дворы сжались, скукожились, уменьшились в разы, превратившись в узкие колодцы между стенами.
Ну и машины…
Машин было столько, что яблоку негде упасть. Я сколько ни вглядывался — так и не увидел ни одного свободного места. Они стояли везде: вдоль дорог, во дворах, на тротуарах, под окнами. Железо, стекло и пластик — сплошным ковром.
И тут же сам собой возникал простой, почти детский вопрос: если машин столько, то людям где ходить? А детям где играть?
Было и ещё кое-что, чего я не видел никогда прежде. Огромные экраны, на которых без конца крутились видео. Рекламные ролики, сменяющие друг друга без пауз. Бесконечные плакаты, вывески, светящиеся надписи. Город словно кричал сам на себя, стараясь перекричать собственный шум.
Да, в девяностых рыночные отношения — как тогда говорили, вся эта буржуазия, тоже начали активно развиваться. Но то, что я видел сейчас, не шло ни в какое сравнение.
Буквально везде торчали какие-то ларьки. Иногда совсем крошечные — кофе навынос, табачок, какая-нибудь мелочь, о назначении которой я не всегда сразу догадывался. Казалось, что торговля прорастала из асфальта сама по себе, без спроса и разрешения. Чуть свободного пятачка — и вот уже стоит будка, светится вывеска, кто-то что-то продаёт.
Ресторанов тоже было немерено. Настолько много, что у меня возникало устойчивое ощущение перебора. Ну не ходят столько людей по ресторанам, не тот у нас народ, чтобы каждый день сидеть по заведениям и оставлять там такие деньги. Простому человеку эти «радости жизни» всё-таки не по карману. А их тут… десятки, один за другим.
Глава 14
И дома изменились, стали будто бы и не жилыми. С каждого торчали вывески… Магазины, салоны, бутики, кофейни — всё что угодно, только не жильё.
Ну а с другой стороны… Я даже усмехнулся про себя. Раньше ведь как было? Первый этаж — это почти приговор. Никто туда особо не рвался: окна на уровне тротуара, прохожие заглядывают внутрь, шум, пыль. Решётки ставили, занавески не раздвигали, а при возможности старались переехать повыше.
А тут — взяли и превратили эти самые первые этажи в торговые точки…
Зато никакому современному Раскольникову не надо мыкаться, разглядывая вместо неба сапоги прохожих
Да уж. У всего есть два лица, и это минимум.
Так что в окно я теперь смотрел не мрачно, а с легкой улыбкой, потому что пейзаж показался мне вдруг… обнадёживающим. Страна-то жила, черт возьми. Страна развивалась. Как-то по-своему, не так, как я бы хотел или представлял, но все же жила. И это, честно говоря, радовало.
Да, всё иначе, и этот мир казался мне казался непонятным, искаженным. Но ведь нет разрухи, пустоты, запустения. Повсюду движение, люди, торговля, работа.
