Царь нигилистов 7 (СИ) - Волховский Олег

Вторым по распростанённости наказом было пожелание у многоземельных крестьян земли отобрать и между всеми поровну поделить, ибо они многоземельные легко со своих земель платят подушную подать, а остальные вовсе не могут её платить, потому что не только взрослые мужчины в деревне, но и старики, и дети, и больные, и увечные, а подать надо платить за всех.

Самым очевидным лекарством Саше казалась отмена подушной подати, но правительство предпочло отнять и поделить.

Наконец дошли и до просьб тех самых обеспеченных крестьян не отдавать земли в передел, а позволить им владеть их исконными землями и дальше, как о том написано «в писцовых книгах». И передавать по наследству, и продавать и при необходимости закладывать. Потому что крестьяне, не имеющие детей, старые и слабого здоровья, обрабатывать свои земли не в состоянии, а продавать не дозволено, и приходят их деревни в крайнее запустение.

«Просим дозволения в покупке, — писали крестьяне, — и в продаже, и в закладе всякому своих природных и покупных хлебопашенных и сенокосных земель и в письме на те земли купчих и закладных крепостей, дабы в случае, если крестьяне придут в упадок, чтобы могли для поправления себя под заклад земель деньги занимать, а с другой стороны, надеясь на заклад, и давать будут охотнее».

— Как они вообще без кредита живут? — поинтересовался Саша. — Это же сезонный бизнес.

— Могут потерять всё, — возразил Чичерин, — вообще останутся без земли.

— Могут. А могут и поправить дела. Традиционное недоверие нашего правительства к людям. Подданные — они же, как дети малые. Поранятся ещё. Состояние своё потеряют, обнищают вконец. Поэтому спокойнее просто всё запретить. Во избежание.

То, что можно вернуться к обложению земель вместо обложения по душам, крестьяне понимали прекрасно и просили к этому допетровскому порядку вернуться:

«Не соблаговолено ли будет между государственными черносошными крестьянами по землям, по промыслам и работам, в платеже оных подушных и прибавочных денег, учинить поверстку?»

— Резюме, — сказал Саша, — Думаю, мы делаем доклад для папа́. Копию — Ростовцеву. Радикально не будет отличаться от того, что я тут уже два года талдычу. Но теперь у нас есть исторические аргументы. Если кратко: межевые инструкции отменить, крестьянские наказы столетней давности в части прав собственности исполнить, разрешить каждому выходить из общины с землёй, которая числится за ним на данный момент, независимо от того, что там думает община. Вы знаете, что в проекте крестьяне могут перейти к наследственному владению, если только две трети членов общины за это проголосуют?

— Слышал. Это лучше того, что было.

— Лучше, чем ничего. Но ленивые опять будут решать за работящих.

— Там есть право на выход из общины, — заметил Чичерин.

— Да, но тогда государство вообще не помогает с выкупными платежами. Хотя бы на общих основаниях. Давайте я набросаю вариант и вам вышлю?

— Столь же радикально? С упрёками Елизаветы и Екатерины в приверженности социализму?

— Обязательно, — кинул Саша. — Если для вас это слишком, я могу подписать один.

— Ну, почему же. Думаю, сможем сделать компромиссный текст.

— Ну, в общем-то папа́ знает, с кем я торчу в архиве.

— А публиковать будем?

— Хорошо бы конечно привлечь общественное мнение на нашу сторону. Но обсуждение крестьянского вопроса запрещено. Так что придётся оставить только историческую часть. «Современник» возьмёт?

— Вряд ли. Они за общину. «Экономический указатель» и «Русский вестник».

— Главное, чтобы цензура пропустила.

— Что вы там устроили, у Смирнитских? — вопросил папа́.

Было 27 мая. Пятница. Семейный обед.

Из-за работы в архиве с Чичериным Саша пропустил несколько подобных мероприятий, но сегодня Гогель сказал, что надо, наконец, и честь знать.

Стол был накрыт в Камеруновой галерее, ибо погода стояла теплая, солнечная и тихая.

— Посватались по всем правилам, — отчитался Никса. — По русскому обычаю. Я с Буслаевым консультировался, как надо.

— Мне кажется славянофилам должно понравится, — заметил Саша. — А то меня считают упёртым западником.

— Балаган вы устроили! — возразил царь. — Вдвоём, с помпой, при орденах! Чести не много ли? Смирнитские из простого служилого дворянства.

— Зато теперь, если Евдокия Акимовна упрётся, отказывать ей придётся царской семье, — заметил Саша. — И она молчит. По крайней мере, не решилась отказать с порога.

— А если откажет? Ты её хотел поставить в безвыходное положение? Как бы нам не оказаться в неприятной ситуации.

— Надо чтобы не отказались. Штраусу хороший подарок на свадьбу, дворянство и разрешение на брак.

— Я вспомнил, кстати, — сказал царь. — Твой Штраус уже просил у меня разрешение жениться.

— Там не сложилось, — заметил Саша. — Ну, бывает… Я у Смирнитских новую песню спел, всем понравилось. Герр Иоганн берёт для своего оркестра.

— Это которая про принцессу и художника из будущего? — поинтересовался папа́. — Ты не мог придумать что-то менее скандальное?

Саша пожал плечами.

— Да что в этом скандального? Милая романтическая сказка о любви.

— И мезальянсе, — заметил папа́. — Принцесса, которая бросает всё, и выходит замуж за простого человека.

— Художник — не совсем простой человек, — заметил Саша. — По меркам 21 века — это не хуже принца. Французы, кстати, это поняли полвека назад. В Консьержери отдельные камеры полагались только аристократам и поэтам.

— Не самый радостный пример, — сказал царь.

Саша уже испугался, что папа́ сейчас запретит историю вместе с песней, как король из «З1 июня», который запрещал примерно всё как не соответствующее королевской чести.

Но царь распекал детей, словно по обязанности, для порядка, без огонька. И перевёл разговор на другую тему.

— Как твои архивные изыскания? — спросил он.

— Всё готово. Материал собрали, пишем доклад и статью. Всё с цитатами, с документами. Не ожидал я от Елизаветы Петровны и Екатерины Алексеевны столько откровенно социалистических постановлений. Но так и есть. Община — навязанный сверху инструмент, созданный для облегчения уплаты подушной подати для беднейших слоёв крестьянства. Крайне вредный и снижающий эффективность сельского хозяйства. И, если сейчас мы этот вопрос не решим, нам придётся решать его через полвека, причём в гораздо худшем виде, потому что чересполосицы будет больше, а крестьянские наделы измельчатся.

— Никто не пойдёт на насильственное разрушение общины, — сказал папа́.

— Кто не пойдёт? Крепкие крестьянские хозяйства пойдут хоть сейчас, суда по наказам законодательной комиссии. Надо только им выкупные платежи компенсировать наравне с теми, кто предпочтёт остаться в общине. И налоги вместе с выходом из общины переводить на землю. Лет за двадцать, постепенно, справимся с этим злом.

— Хорошо, — кивнул царь. — Жду доклада.

— Из тех, кто останется в общине, кстати, можно сделать товарищества. Чтобы им не предписывали переделы каждые 12 лет, а они сами между собой договаривались о способе владения землёй. Это лучше, чем переделы.

— Может быть, — проговорил царь.

— Только нам нужна общественная поддержка. Сейчас наши левые поддерживают общину, потому что для них это социалистическое установление. А правые, во-первых, не верят в разумность народа, во-вторых, заботятся о собираемости налогов, в-третьих, боятся обнищания крестьянства и связанного с этим роста революционных настроений, и, наконец, возможно, даже понимают, что крепкие крестьянские хозяйства составят конкуренцию помещичьим.

Император посмотрел скептически.

— Они правильно боятся, — сказал Саша. — Но конкуренция способствует росту экономики вообще. Помещикам тоже придётся крутиться. А поэтому мы с Чичериным просим разрешить нам публикации в «Русском вестнике» и «Экономическом указателе». Я знаю, что обсуждать в прессе крестьянский вопрос запрещено. Но для общины стоит сделать исключение. Это же напрямую не затрагивает интересов помещиков.