Товарищ военврач III (СИ) - Дмитриев Олег

— Так, — я обернулся к своим. — Ремни и бинты. И шину черепную, «лиру» которую.

Всё появилось мгновенно. Катя метнулась к шкафу, Маруся повернулась к инструментальному столику, Оксана уже держала в руках моток широкого бинта. Работали молча, без вопросов, без лишних слов. Только дыхание слышалось — частое, напряжённое. Начали с головы.

«Лиру», здоровенную неудобную дуру, использовали при тяжёлых черепно-мозговых. Она фиксировала голову и шейный отдел намертво, крепилась к плечам, и пошевелиться в ней было невозможно. Громоздкая, дурацкая конструкция, похожая одновременно на стульчак для унитаза и на средневековое орудие пыток. Но иммобилизацию давала отличную. А я очень не хотел, чтобы Люба… чтобы эта больная имела хоть какую-то возможность шевелиться. Потому что сравнение с ядовитой змеёй, лежавшей за пазухой, у самого сердца, в голове никак не пропадало. Вот уж на кого не подумал бы.

— Руки-ноги? — деловито уточнила Оксана, когда с верхней шиной закончили.

— Всю. Всю крепим, — я говорил медленно, чувствуя, как начинало стучать сердце. — Оставить только места для внутривенных. Катетер тоже оставить. Внутримышечно и через бинт уколют.

За работой такого не бывало, чтобы сердце колотилось где-то в горле. За операционным столом рассудок был холоден и ясен, руки не дрожали, всё работало строго функционально: мозг принимает решение, мускулы и суставы обеспечивают его выполнение, сердце и сосуды снабжают кровью и то, и другое. А теперь, когда пришло понимание, кого я на руках принёс в процедурку, кого спасал, кому только что собственноручно вводил препараты и промывал желудок, — как с ручника сорвалось. Ведь почти потерял же гадину, почти дал ей уйти, пусть и не зная о том, кем была наша Любаша. И не узнал бы никогда, если бы не Оксана, случайно зашедшая на склад. Лежала бы она там до завтра, а то и до послезавтра.

Да и сейчас-то гарантии нет, что выживет. И вся информация тогда уйдёт туда же, куда она и собиралась: под землю, под холодную и сырую октябрьскую тамбовскую землю, а не к пламенным товарищам с Энгельса. И если не выживет — кого обвинят в том, что не уберёг? Кто последним вводил ей препараты, кто отклонился от принятого протокола лечения?

— На всякий случай, девчата, — сказал я, и голос мой прозвучал глуховато. — Всё делалось по моему приказу. За состояние… больной отвечаю только я. Ясно?

Они кивали вразнобой, и лица тоже были разными. Марусино — непонимающее, растерянное. Она, кажется, пока не сложила два и два, не поняла, что та самая Люба, с которой она вчера чай пила и песни пела, оказалась врагом. Катино — напряжённое, с закушенной губой. Белова всё поняла быстрее, и в её глазах уже стоял тот ужас, который бывает, когда встаёшь с кочки на болоте, и видишь, что прямо за спиной лежала гадюка.

И Оксанино — злющее, аж до белой ярости.

— Это ты насчёт того, что эти тебя за то, что ты её с того света не до конца вытянул, наказывать будут? — уточнила она, ткнув жёстким, как гвоздь, пальцем в потолок.

Если бы у контрреволюции был голос, то только такой.

— Это я насчёт того, что ответственность за каждое назначение и за каждую манипуляцию лежит только и исключительно на мне, — я говорил медленно, акцентируя каждое слово, глядя ей прямо в глаза. — Не на Беловой, не на Климовой и не на Смирновой. Это ясно?

Пауза перед её фамилией, как и мой на неё взгляд, были многозначительными. Хотя значили только одно — желание обезопасить её и девчат.

— Ясно, — буркнула Оксана.

И, кажется, плюнула, судя по тому, как шевельнулась марля на лице, прямо в маску. Но руки её продолжали работать — быстро, чётко, как всегда. Бинты ложились ровно, ремни затягивались туго.

Мальцев со своими появился как раз в тот момент, когда мы закончили фиксацию, будто только и дожидался, пока я завершу этот «инструктаж». Серёга вошёл первым, за ним — ещё двое в серых комбинезонах: молча, быстро, бесшумно, профессионально.

— Факты? — выдохнул он кратко и быстро, оглядывая процедурную. Хотя торопиться, вроде как, было уже и некуда.

— Военфельдшером Смирновой на дальнем складе препаратов была обнаружена Люба… санитарная дружинница… — я запнулся, потому что не знал её фамилии, и перевёл взгляд на Оксану.

— Сличенко Любовь Павловна, одна тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения, — тусклым голосом отозвалась она.

Семнадцать лет? Документам, как водится, тут верили крепко. Но в моём времени привыкли верить глазам, и то не стеснялись проверять.

— В тяжёлом состоянии, — продолжил я, кивнув ей с благодарностью и переводя взгляд на Серёгу, который расставлял жестами своих по углам процедурной. Не сводя глаз с меня. — Приняла смертельную дозу Веронала, в одежде я обнаружил пустой флакон.

Оксана осторожно, медленно достала пузырёк из кармана халата и поставила его на инструментальный стол. Держа его на одном пальце, просунутом в горлышко. Умница. Даже спрашивать не буду, откуда ещё и такие познания в работе криминалистов, как правильно брать улики, чтоб не портить возможных отпечатков. Сам я, кстати, взял его тогда, на складе, двумя пальцами, за донышко и горлышко, тоже неосознанно, но у меня в анамнезе было слишком много криминальных сериалов. А у железной Оксаны Палны — непростая жизнь.

— Мною были проведены реанимационные мероприятия, — продолжал я. — По завершении которых, находясь без сознания, больная произнесла фразу на немецком языке.

— Содержание?

Откуда взялся в процедурной Березин, я не заметил. Судя по тому, как дёрнулись и айкнули все девчата — не я один его появление пропустил.

— «Я осталась совсем одна. Операция в опасности. Нужна срочная эвакуация», — размеренно повторил я.

Андрей Ильич нахмурился и на доброго дедушку перестал быть похож совершенно. Передо мной стоял тот самый человек, который умел проходить сквозь стены в кабинете на Энгельса, цепкий, холодный, смертельно опасный.

— Откуда знаешь немецкий? — спросил он.

— В школе учил. Ну, может, не дословно понял, но, кажется, так, — признался я.

Березин вдруг слово в слово повторил фразу, которую прошептала Люба. С точно такой же интонацией, с теми же самыми ударениями.

— Ух ты! Дословно же! Она же всё так и сказала! — вразнобой подхватили девчата.

Но Дед оборвал лишние реплики одним жестом, коротким, резким, как взмах руки дирижёра. Или палача.

— Дальше?

— Всё, — развёл я руками. — Я вызвал находившегося за дверью сержанта Чарного и приказал срочно доставить лейтенанта Мальцева для обеспечения охраны. Мы за это время начали фиксировать… больную подручными средствами. Шина, ремни, бинты. Как видите.

— Кто ещё знает о случившемся?

Таким собранным и напряжённым я Березина совершенно точно никогда не видел.

— Только присутствующие. И Зина… товарищ Плетнёва — она передавала ведро кипятку для грелок.

Я хотел было пояснить, что Зина стояла в дверях и внутрь не заходила, но Дед тем же резким жестом перевёл в беззвучный режим и меня.

— Прогноз?

— Осторожный, — ответил я привычным термином. — Отёк головного мозга может повториться. Если снова поднимется внутричерепное давление — она скорее всего погибнет. Вероятно, ещё на один раз крови в ней хватит, повторное кровопускание может помочь. Я назначил бы мочевину в сиропе, продолжая внутривенное введение гипертонических растворов.

В том флаконе, что капал в правую ступню, как раз заканчивалось, и я глазами показал Марусе. Она не среагировала, глядя на чекистов, как на горящий огонь революции, не имея сил отвести глаз. Флакон заменила Белова, которой молча кивнула Оксана.

— Шанс гибели? — Товарищ «Дед» цедил слова поштучно не от жадности, а от напряжения, от которого голос его аж звенел.

— Высокий. Щёлочи помогают в выведении барбитала… — начал было пояснять я, но снова зря. Он опять рубанул ладонью, давая понять, что госбезопасности сейчас вообще не до лекций по фармакологии.