Солдат Отечества. 1812 (СИ) - Старый Денис

Моя группа, тройка и Ефим, уже ушли вперёд, я заприметил, куда именно, и посчитал, что догнать их смогу.

Физическое состояние тела, которое досталось мне, было вполне пригодным; боль уже давно отступила, физические упражнения я делал на день по три раза. Но явно не они были в помощь в той уверенности, что я обязательно догоню своих товарищей. Зачастую решает не сила, вернее, не физическая сила, а сила воли, выносливость.

И вот этих качеств, как я думаю, у меня было предостаточно. Если усталость нахлынет бурной рекой, в то время я поставлю плотину, чтобы эта река не прорвалась, и думать о боли и усталости буду только лишь во время ближайшего привала. Сейчас было не до этого.

На небольшую поляну, возле которой я и скрывался за стволом дерева и ожидал преследователей, скоро выскочили почти одновременно пятнадцать или даже немного больше человек.

Я ждал… Хотя понимал, что если произведу сейчас выстрел, то шансов на промах у меня практически нет. Расстояние до ближайшего в этой толпе было метров тридцать. А штуцер, хоть и не был даже близко по своим характеристикам похож на «Мосинку», но уж с такого расстояния бил точно в цель.

А вот как раз и она, моя цель… На поляну вышел офицер. В голове тут же начали появляться мысли-образы всех моих реконструкций. Представители германского народа как-то не очень охотно любят играть в войну 1812 года, что удивительно, в отличие от французов, которые получили такой отпор, что в мире всё резко поставило с ног на голову.

Это был лейтенант. А может быть, я в чём-то и ошибся, по погонам было бы намного проще распознавать, но этого элемента любой формы конца XIX века пока ещё не использовали. Он был явно командиром этой группы преследования.

Пруссак-офицер что-то неразборчивое для меня бормотал на немецком языке, указывая рукой в правильное направление, куда мы и скрылись. Его голос был резким, командным, но я не вслушивался. Я всматривался лишь на грудь этого офицера. Стрелять в голову не было никакого смысла — очень опасно было промахнуться, а вот тело его было почти что неподвижным, широкая мишень.

Сделал вдох, выдох… Аккуратно, нежно, сравнимо, наверное, только с тем, как бережно в оправу ювелир вставляет маленький, чуть заметный бриллиант, я выжал спусковой крючок.

Курок, казалось, с грохотом обрушился на пороховую полку. Она зашипела ещё громче, чем только что стук металла о металл от удара курка. В плечо немного лягнуло, отдача была резкой, но уже привычной. Пуля, свистнув, устремилась в цель. Поднялось облако дыма, но он быстро был утянут вслед за порывом ветра. А я увидел, как офицер вздрогнул, его тело качнулось, и он начал медленно падать.

Тут же приподнялся с колен, рванул на всех парах, на что только был способен, прочь в ту сторону, куда убежали мои боевые товарищи. За спиной раздались крики, возможно, ругань, возможно, возгласы боли или удивления, но я не оглядывался. Я бежал, чувствуя, как адреналин гонит кровь по венам, и знал, что этот выстрел даст нам ещё немного времени, ещё один шанс на спасение.

«А отряд уже должен был сниматься с места. Без нас…» — мелькнула мысль.

И неожиданно понимание, что братушки живы и должны уже уходить дальше, согрела меня. Было ощущение, что моя эмпатия в этой жизни была выше. Так ярко радоваться за других!

Я не видел, но догадывался, что прямо сейчас многие из немецких солдат, которые были на поляне, стали прятаться за ближайшие деревья. Как таковой команды «лежать» и выработанного рефлекса, что при стрельбе нужно чуть ли не вгрызаться в землю, в это время не было. Хотя я и видел, что некоторые сгибаются, рефлекторно уменьшая площадь поражения собственного тела. Их строй должен был распасться, запал погони, если такой еще имел место быть, испариться.

Жить хотят все, а когда «деревья стреляют», бодрости духа и желания догнать это не прибавляет.

Растерянность у немцев должна была быть. Должен был появиться страх, что сейчас по ним ещё кто-то откроет огонь, ведь нас, по идее, как они должны считать, было немало. А может быть, страх ещё и рисовал число, примерно сопоставимое с численностью тех, кто нас преследует. У страха всегда глаза велики.

Погоня продолжалась. Но я чувствовал и уже начинал понимать, что пруссаки стали куда как осторожнее. Они не ломились на всех порах по лесу, стали куда как больше отставать.

Я бежал… Только минут через десять услышал треск веток впереди. Сквозь шум собственного дыхания и топот ног по мягкой земле, этот звук был музыкой.

— Свои! Слава России! — кричал я, выкрикивая пароль, который был установлен у нас в лагере на сегодняшний день.

Я, между прочим, сам его придумал! Мне нравилось, как он звучал, в нем чувствовалась и гордость, и призыв к единству. Как бы пафосно это не звучало — то, что нужно во время Отечественной войны, одной из, наверное, десятка за всю тысячелетнюю истории России, которые могли уничтожить православное, но и многонациональное государство.

Солнце уже по большей части захватило свои права на небесном небосклоне, окрашивая восточный край неба в нежные розово-оранжевые тона. Но там, где я нагнал своих побратимов, стоял предрассветный туман, густой, такой, что если бы немчура продолжала бы нас преследовать, мы бы в этом тумане могли бы спокойно скрыться, и даже, вполне возможно, что потерять друг друга. Туман обволакивал всё вокруг, превращая лес в призрачный лабиринт.

— Берёмся за руки и идём! — приказал я, понимая, что в такой молочной пелене легко потерять направление и товарищей.

И, наверное, со стороны, если бы кто-то увидел подобную проходку бравых русских солдат, на счету которых уже у каждого не менее трёх, а скорее всего и больше, убитых врагов… Наверное, это было бы комично.

Вот только отпускать руки братьев по оружию никто не хотел. Все понимали, что в таком густом тумане сделать шаг в сторону — и можно потеряться. Тем более, что с каждым шагом все более устрашающе хлюпала вода, по щиколотку утопали ноги и было впечатление, что еще немного и по колено… по горло…

Ефим, протаптывавший нам тропу, уже успел где-то выломать жердь и протыкать ею впереди топкую почву, проверяя глубину грязи. Его чутьё было нашей единственной путеводной звездой в этом тумане.

Уверенность парня подкупала. Он мог лебезить и смущаться рядом с солдатами, терять дар речи при офицере, превращаться в неподвижную статую рядом с Аглаей… В лесу он был совершенно иным: дерзким, решительным уверенным. И это передавалось и нам, доверившимся опыту молодого лесника.

Скоро мы уже приподнялись на бугор, с которого сквозь поредевший, но всё ещё цепляющийся за низины туман, можно было рассмотреть не только оставшееся внизу, покрытое туманом болото, но и покосившиеся домики небольшой деревушки. Серые крыши, дым из труб — признаки жизни, такой далёкой и желанной.

Как-то очень сильно мне захотелось лечь на печку и уснуть на сутки, не меньше. А потом деревенского сала, варёной картошки с зелёным лучком, только что сорванным с огорода. Пусть я никогда в своей жизни не злоупотреблял, но иногда позволял себе… Так что фантазия нарисовала ещё и запотевшую, с прохладного погреба принесённую деревенскую самогоночку, изготовленную на проросшем зерне. Образ был настолько живым, что я почти чувствовал этот терпкий вкус.

Ком к горлу подошёл, и пришлось несколько раз сглатывать обильно выделяющуюся слюну. И образ этот никак не хотел выходить из головы, хотя он, конечно же, был нереальным. Какая самогонка в нынешней деревне? Да и насчёт сала я немного сомневаюсь, что оно будет. Нищенствуют крестьяне, а война простому мужику никогда богатства не приносит.

Но сало было у нас, своё. Слегка пожелтевшее, не первой свежести уж точно, и сильно солёное. Хотя это в данном случае считалось за плюс — его уж точно оно сохранилось, и мы не будем идти и каждые пять минут высматривать, где же вдоль троп произрастают наиболее широкие лопухи, чтобы воспользоваться ими.

Отрезали по куску сала, смочили водой сухари. Бурдюк с водой был только у Ефима. Ну да, ему не нужно было носить с собой амуницию, так что мы всеми бытовыми вещами его нагружали. Он не роптал. Короткий, безмолвный завтрак.