Криминалист 6 (СИ) - Тыналин Алим

Остановилась. Стэнфорд извлек пробирку. На дне остался плотный белый осадок, сверху прозрачная жидкость. Он аккуратно слил жидкость в отдельную пробирку, промыл осадок буферным раствором, слил снова. Повторил процедуру для трех остальных пробирок, три рабочих, одна контрольная.

— Теперь считаем, — сказал он и перенес все четыре пробирки к радиоиммуноанализатору «Баумэн РИА-100».

Прибор напоминал небольшой кассовый аппарат, металлический корпус, сверху круглый колодец из свинца, куда помещалась пробирка, сбоку панель с переключателями, циферблатами и окошком цифрового счетчика.

Внутри сцинтилляционный кристалл, преобразующий бета-излучение трития в световые вспышки, и фотоумножитель, считающий вспышки. Каждая вспышка распад одного атома трития.

Чем больше вспышек, тем больше радиоактивного дигитоксина связалось с антителами. Чем меньше, тем больше обычного, немеченого дигитоксина в образце вытеснило меченый.

Стэнфорд поставил контрольную пробирку, без образца, только антитела и меченый дигитоксин, в колодец. Закрыл свинцовую крышку. Нажал кнопку «Счет». Прибор загудел, цифры на счетчике побежали быстро, размываясь в мелькание. Минута. Две.

Звуковой сигнал. Стэнфорд записал число на листе бумаги: 12 470 импульсов в минуту.

— Контроль, — сказал он. — Двенадцать тысяч четыреста семьдесят. Максимальное связывание. Все стулья заняты мечеными гостями. Это наш потолок.

Сойер записал число, обвел кружком.

Стэнфорд извлек контрольную пробирку и поставил первую рабочую. Закрыл крышку. Нажал кнопку.

Гудение. Цифры на счетчике.

Звуковой сигнал.

Стэнфорд посмотрел на число. Потом посмотрел на меня. Потом записал на листе, ровным профессорским почерком: 4 380 импульсов в минуту.

— Четыре тысячи триста восемьдесят, — произнес он. — При контроле в двенадцать четыреста семьдесят. Падение на шестьдесят пять процентов.

Тишина в лаборатории. Гул вентиляции, далекий звук шагов в коридоре за дверью.

— Что это значит? — спросил Сойер, хотя по его лицу видно, что он уже понял.

Стэнфорд поставил вторую рабочую пробирку. Нажал кнопку. Подождал. Сигнал. Четыре тысячи сто девяносто. Третью. Четыре тысячи четыреста двадцать. Три результата в пределах погрешности друг друга, разброс менее пяти процентов, превосходная воспроизводимость.

Стэнфорд снял перчатки, положил на стол. Взял калькулятор, ручной, «Хьюлетт-Паккард», маленький, новейшая модель, стоит под триста долларов, и начал считать, сверяясь с калибровочной кривой, приколотой к стене над столом, графиком зависимости радиоактивности от концентрации дигитоксина, построенным по стандартным растворам.

Считал минуту. Записал результат. Подчеркнул дважды.

— Концентрация дигитоксина в ткани печени Чарльза Уэстона двести восемьдесят нанограмм на грамм, — сказал он. Голос ровный, но чуть тише обычного. — Терапевтический уровень при лечении аритмии составляет от десяти до двадцати пяти нанограмм на грамм. Токсический начинается от пятидесяти. Летальный от ста.

Он положил калькулятор на стол.

— Двести восемьдесят нанограмм это почти втрое выше летального порога. Чарльз Уэстон получил дозу дигитоксина, достаточную, чтобы убить троих мужчин его комплекции. — Стэнфорд посмотрел на меня, потом на Сойера. — Это не сердечный приступ, джентльмены. Это убийство.

Сойер медленно опустил блокнот. На странице столбцы цифр, записанных торопливым почерком, последняя строка подчеркнута: «280 нг/г — ЛЕТАЛЬНАЯ». Руки чуть дрожали. Не от страха, от осознания происходящего.

— Доктор Стэнфорд, — сказал я, — мне нужен письменный протокол экспертизы. Описание метода, калибровочные данные, результаты всех четырех пробирок, расчет концентрации, вывод. С подписью и печатью университета. Две копии, одна для федерального прокурора, вторая в дело.

— Подготовлю к утру. — Стэнфорд вымыл руки, снял халат, повесил на крючок у двери. Под халатом тот же твидовый пиджак с заплатками на локтях. Университетский профессор, проведший послеобеденные часы за доказательством убийства, о котором не знал ни один патологоанатом в стране. — Агент Митчелл, это первый задокументированный случай определения дигитоксина в судебно-медицинских образцах методом радиоиммуноанализа. Первый. Могу я опубликовать методику в «Джорнэл оф Форенсик Сайенсиз»? После завершения дела, разумеется.

— После завершения, конечно.

— И еще. — Стэнфорд посмотрел на пробирки в штативе, на анализатор, на калибровочную кривую на стене. — Кто бы ни ввел Уэстону эту дозу, он знал, что делает. Двести восемьдесят нанограмм на грамм в печени означают разовую дозу примерно в три-четыре миллиграмма. Это десять-пятнадцать таблеток дигитоксина по ноль два пять миллиграмма или одна инъекция концентрированного раствора. Таблетки жертва заметила бы по горькому вкусу. Значит инъекция. А инъекцию умеет сделать незаметно только медик.

— Или человек с медицинским образованием, — добавил Сойер.

— Или человек с медицинским образованием, — согласился Стэнфорд.

Я забрал контейнер с оставшимися образцами, они еще пригодятся для повторного анализа, если защита потребует независимой экспертизы. Попрощался со Стэнфордом, пожал руку Сойеру, молодой патологоанатом остался в лаборатории, обсуждать с профессором детали методики, два человека, нашедших общий язык над пробирками с радиоизотопами.

Вышел на улицу. Осенний вечер, темный, прохладный, с запахом палой листвы и дымком из каминов, в Джорджтауне топили камины уже с начала месяца, старые дома, кирпичные, плохо держат тепло. Фонари горели желтоватым светом вдоль тротуара. Студенты возвращались с вечерних занятий, несли учебники и кофейные стаканчики. Нормальный вечер понедельника в нормальном городе.

Я сел в машину и завел мотор. Выехал на Висконсин-авеню, в сторону Пенсильвания-авеню и здания ФБР.

Двести восемьдесят нанограмм. Втрое больше летальной дозы. Кто-то не экономил.

Кливленд-Парк один из самых дорогих жилых районов Вашингтона, к северо-западу от центра, по Коннектикут-авеню за Национальным зоопарком. Тихие улицы, обсаженные дубами и платанами, тротуары из старого кирпича, чугунные фонари, живые изгороди из самшита и падуба. Дома преимущественно кирпичные, трехэтажные, построенные в двадцатых и тридцатых годах для высшего вашингтонского чиновничества: сенаторы, послы, лоббисты, генералы в отставке. Район, где газоны стригут дважды в неделю, мусорные баки не стоят на тротуаре и полицейский патруль проезжает чаще, чем почтальон.

Дом Уэстонов на Тилден-стрит номер 3214, стоял в середине квартала, за невысокой каменной оградой с кованой калиткой. Трехэтажный, кирпичный, в георгианском стиле, симметричный фасад, белые наличники на окнах, полукруглое слуховое окно под крышей, парадная дверь темно-зеленая, с латунным молотком в виде львиной головы.

Палисадник ухоженный, стриженый самшит, хризантемы в каменных вазонах, дорожка из плитняка, ведущая к ступеням. На подъездной аллее справа от дома стоял темно-бордовый «Линкольн Континенталь» шестьдесят девятого или семидесятого года, огромный, лакированный, с виниловой крышей, колесные колпаки сверкали на солнце. Автомобиль вдовы. Или автомобиль покойного, оставшийся вдове.

Я позвонил накануне вечером, представился, попросил о встрече. Маргарет Уэстон согласилась без колебаний, «Конечно, агент Митчелл, приезжайте в десять, я дома». Голос ровный, контролируемый, с той особой интонацией вежливой печали, какую вырабатывают жены вашингтонских лоббистов к третьей неделе траура, достаточно скорби, чтобы выглядеть убитой горем, достаточно самообладания, чтобы принимать визитеров и подписывать документы.

Маркус остался в машине, я решил идти один, без напарника. Разговор с вдовой требует тишины и внимания, а два агента в гостиной это допрос, не беседа. Допрос будет потом, если Стэнфорд окажется прав. А пока визит соболезнования и несколько обычных вопросов по страховому делу.

Я поднялся по ступеням, взялся за латунного льва и постучал, два раза, не слишком громко.