Красный генерал Империи 2 (СИ) - Смолин Павел

— Так точно.

— Я хочу резервный курьерский путь. Через Якутск на Владивосток, через Якутск на Иркутск. Конно-нарочным. Не быстро, но есть. Чтобы не зависели от единственной нити.

— Это большое предприятие, Николай Иванович. Станции, лошади, люди.

— Знаю. Вы посмотрите с Зарубиным. У него казачьи сотни на Амуре, ему будет проще организовать. Я ему отдельным поручением. К весне путь должен быть. До конца лета обкатан.

Селиванов записал в блокнот. Кивнул.

— Сделаем.

— И третья просьба. Не вторая, а третья, я раздумал. Андрей Николаевич, обучите офицеров ночным действиям. Особо. Японцы будут бить ночью, и часто. У нас этого почти нигде в уставах нет. Командиров учите ночным маршам, ночным переходам, ночным сторожевым нарядам. Чтобы как днём. Я понимаю, это лишняя работа. Но это спасёт людей.

Он опять записал. Чуть улыбнулся:

— Николай Иванович. У Вас иногда бывают такие подсказки, что я думаю, Вы где-то книжку вперёд прочли.

— Бывает, Андрей Николаевич. Бывает.

Он не настаивал.

Мы ещё около часа сидели над картой. Прошлись по точкам: Харбин, Мукден, Ляоян, Дальний, Артур, Цицикар. Сверились с цифрами по складам: мука, овёс, патроны, снаряды. Уточнили, какие именно полки куда подходят в первые две недели после объявления войны. Разнесли по дням: день первый, день третий, день седьмой, день четырнадцатый. Селиванов всё это знал наизусть и без бумаги, но мы всё равно сверяли.

К двенадцати закончили. Селиванов собрал бумаги, перевязал верёвку.

— Николай Иванович. Я пойду к себе, дописываю по Вашим поправкам. К пятнице будет окончательный текст. Принесу.

— Хорошо. И, Андрей Николаевич.

— Слушаю.

— Спасибо, что Вы со мной.

Он остановился. Посмотрел на меня тяжёлым, добрым, прямым взглядом. Кивнул. Сказал без всякого пафоса:

— И Вам спасибо, что Вы есть.

И вышел.

Я долго сидел в кабинете один. Смотрел на карту. На красные и синие стрелки. Подумал: ну вот, голубчик. Один человек у меня есть.

Не «один» в смысле «один-единственный». Один в смысле — первый из тех, кто будет.

После обеда я зашёл в малый кабинет.

Там было тихо. У окна, за маленьким овальным столом, при двух свечах в жестяных подсвечниках (день был серый, темнело уже к четырём), сидели двое.

Спиной к двери Северцов. Свой, в полевом тёмно-зелёном кителе с погонами поручика, с пером в правой руке, с раскрытой тетрадью перед собой. Тетрадь большая, переплёт чёрный, под ней стопка отдельных листов. Он писал быстро, мелко, не отрываясь.

Напротив него Воронин. Я его не сразу узнал: зимой в комнате Воронин надевал старый облезлый полушубок поверх рубахи и сидел в нём, как в тёплой избе. Седые волосы у него отросли за прошлый год, и теперь свисали почти до плеч, по-стариковски. Лицо обветренное, в морщинах, с серыми внимательными глазами. Он что-то рассказывал спокойно, негромко, поясняя пальцем по разложенной перед ним карте. На карте, я узнал её, был Уссурийский край с волостями, нарисованной от руки, Ворониным же.

— … и вот тут, на Анучинском увале, — говорил Воронин, — у нас три села. Анучино, Чернышовка, Виноградовка. Анучино основано в шестьдесят пятом, старосельское. Чернышовка позже, в восьмидесятых. Виноградовка самое молодое, девяносто восьмого года. Вы это в голове себе так и держите: чем моложе село, тем хуже у него урожай и тем тяжелее зимой. Старшие сёла встали на ноги, у них всё в порядке. А молодые — у них и пашни не разработаны как следует, и дома сырые, и в случае неурожая голодают.

— А что государство им? — спросил Северцов. Не как адъютант, как ученик.

— Государство им, Сергей Андреевич, по уставу даёт хлебную ссуду. По уставу. По уставу выдаёт. Но устав один, а хлеб другой. У них в Виноградовке прошлой осенью неурожай был, восемь рублей с десятины вместо двадцати. Они подали прошение через уездного начальника. Прошение пошло в губернское правление. Из правления в министерство земледелия. Из министерства обратно. Когда они ответ получат, у них дети уже от голода — кто умер, кто перенёс. Вот так у нас государство.

Северцов писал, не поднимая головы. Только лицо у него на этих словах было серьёзное. Не возмущённое. Серьёзное.

Я постоял в полуоткрытой двери ещё немного, не входя. Потом отступил, прикрыл дверь, вернулся к себе.

Сел за стол. Подумал.

У меня в кабинете на бронзовой подставке стояла фотография государя. Парадная. В мундире. С орденской лентой. Внимательный, моложавый, чуть рассеянный взгляд. Я на эту фотографию обычно не смотрел: она у меня стояла как полагается, у любого губернатора царской империи стояла такая, я её не убирал. Но сейчас посмотрел.

«Государство им, по уставу, даёт хлебную ссуду».

Я подумал: ну вот, голубчик. Это и есть самое правильное, что у меня в этом доме сейчас происходит. Северцов учится у Воронина про ту страну, которую государь со своего портрета не видит. Никогда не видел. И, скорее всего, никогда не увидит. И через год, когда придут японцы, или через пять, когда придёт что-то ещё, государь будет именно поэтому ничего не понимать.

А мой биограф будет понимать. И его записи пойдут куда положено.

Я отвернулся от фотографии. Подвинул к себе стопку утренней почты, которая ждала второй прокрутки. Принялся за работу.

Через час вошёл Северцов сам.

— Николай Иванович. Я Вам могу занять пять минут?

— Хоть полчаса. Садитесь.

Он сел. У него лицо было слегка покрасневшее, как у человека, который долго работал в холодноватой комнате при свечах.

— Николай Иванович. Вы простите. Я давно хотел Вас спросить и не решался.

— Спрашивайте.

— Я с Яковом Тимофеевичем занимаюсь не первый месяц. Вы это знаете. Соломин Григорий Афанасьевич Вам, я полагаю, доложил.

— Доложил. И поощрил, как я понимаю.

— Поощрил, да. Он мне сам и подсказал, что можно. Я Вам спасибо, что Вы это разрешаете. Я Якова Тимофеевича слушаю и записываю. Я с ним езжу по сёлам, когда удаётся. В прошлом сентябре был с ним в Спасском, в октябре в Раздольном. Я многого не знал. Я рос в военной семье, я кадет с двенадцати лет. Я про переселенцев, про крестьян, про ссыльных ничего не знал. Я узнаю.

— Это важная вещь, Сергей Андреевич. Очень.

— Я хотел Вас спросить. Можно, я буду продолжать?

— А почему Вы спрашиваете?

— Потому что это уже не биография. Это уже что-то другое. Я выхожу за пределы того, что Вы мне поручили в Маньчжурии.

Я долго смотрел на него.

— Сергей Андреевич. Вы ничего из того, что я Вам поручил, не нарушаете. Вы расширяете. Это другая вещь. И это правильная вещь.

— Спасибо, Николай Иванович.

— Я Вам скажу больше. У меня к Вам одно поручение, помимо того, что Вы делаете.

— Слушаю.

— Вы записываете. Вы слушаете. Вы едете с Ворониным по сёлам. Хорошо. Я Вас прошу на этот год собрать у себя в тетради карту края. Не географическую. Социальную. Кто чем живёт, в какой волости что, у кого что болит, у кого что светит. Я к этой карте буду обращаться, когда мне нужно будет принимать решения. Не по Третьему плану. По другому.

Северцов посмотрел на меня внимательно, серьёзно. Кивнул.

— Сделаю, Николай Иванович.

— И последнее. Когда Вы будете писать про Виноградовку и про хлебную ссуду — записывайте не как агитатор, а как военачальник. Сухо. По цифрам. Без оценок. Оценки потом, когда они станут нужны. Сейчас просто фактура.

— Понял.

— Идите.

Он встал, поклонился, вышел. Я остался один.

И вот тут, в этой пустой, тёмной, синеватой комнате с бронзовым львом на столе и фотографией государя у дальней стенки, мне впервые за день стало спокойно.

Не от того, что у меня теперь есть Северцов с социальной картой. Спокойно от того, что он до этого дошёл сам. Я ему не подсказывал. Я только не мешал. Он пошёл к Воронину сам, взял у него знание сам, понял сам, что без этого знания нельзя.

Это значило, что моя работа за три года не пропадает. Что у меня свои растут. Что я в этом доме действительно что-то выращиваю.