Командир Бомбардировщика (СИ) - Отвагин Яр

Год не спросишь у штурмана. Год спрашивают у бабы на дороге, а до бабы на дороге мне ещё надо долететь.

Я убираю глаза с земли и ставлю их обратно на горизонт.

— На хвосте держится! — кричит Тимка. — Пашка, он на хвосте держится!

— Слышу. Все живы? Голосом, по кругу.

— Живой!

— Живой, командир!

— Штурман живой, — говорит Литвинов так, будто отмечает точку на бумаге.

Трое. Со мной четверо. Считаю голоса и держу линию.

Немец идёт за нами. Я его не вижу, я его чувствую по тому, как орёт Федя, и по тому, что у меня между лопаток разливается холод.

— Командир, вправо, ныряй вправо! — рычит Федя. — Дай мне его!

Я давлю правую педаль и валю управление вправо.

Небо снимается с места. Ремни ослабевают, меня выносит из сиденья и держит одними лямками, планшет сползает с колена, карандаш где-то впереди щёлкает по железу. Потом всё возвращается обратно с двойным весом и вжимает меня в спинку. Машина проседает, корпус скрипит, что-то за спиной у меня звенит, срываясь. Горизонт уходит мне за левое плечо и пропадает. Зелень внизу становится стеной, и в этой стене на секунду, на одну секунду, в мой правый край выходит чужой самолёт.

Я его вижу целиком. Серо-зелёный, с жёлтым носом, близко, так близко, что видно рябь на его крыле.

Он не мечется. Держит линию и медленно забирает расстояние. Спокоен, гад.

Так заходят, когда уверены, что добьют. Почерк у машины ленивый и хозяйский, и мне этого почерка хватает, потому что читаю я железо, а не голову.

Там сидит такой же человек. Руки на управлении, ноги на педалях.

Сейчас моё решение отнимет у него жизнь.

Воздух у меня не выходит. Я впиваюсь ладонями в управление, чувствую под ними каждую дрожь корпуса и не даю машине выскочить из линии.

Держу, пока Феде не хватит времени.

И Федя работает.

Он бьёт где-то за моей спиной, коротко, потом длиннее, и каждый его заход приходит ко мне через железо. Корпус вздрагивает мелкой злой дрожью, отдача идёт по всему набору и достаёт до моих ладоней через управление. Между заходами он молчит, и в это молчание я слышу, как по полу катится и звенит что-то пустое. Кабину затягивает своей гарью, кислой и сухой, она садится мне на язык, и я дышу ею и держу.

— Держи, командир, держи! — орёт Федя между заходами, и голос у него садится на хрип. — Не ворочай!

Я не ворочаю.

Тело просит уйти. Оно просит этого спиной, шеей, лопатками — всей своей молодой шкурой, которая сегодня умирать не собиралась. Я кладу на эту просьбу обе руки и держу линию, и мне кажется, что я держу её час.

Литвинов молчит над картой. Тимка молчит в эфире. Вся кабина сейчас работает на одного человека за моей спиной, и этого человека я в глаза не видел.

Чужой самолёт валится вниз с дымом и пропадает в зелени. Дым идёт за ним следом и тоже пропадает.

Руки у меня остались на управлении. Пальцы белеют, и я разжимаю их усилием, потому что руки должны быть живыми.

Правую ладонь я вытираю о колено. Она мокрая, ладонь узкая, пальцы длинные, на большом обкусан ноготь. Этой рукой я сейчас убил человека.

Убил и пойду дальше, потому что за спиной трое ещё дышат.

— Все живы?

— Живой! — Тимка вылетает в эфир сразу, будто ждал с ответом наготове.

— Живой, командир, снял ты его, снял! — Федя смеётся, и в этом смехе слышно, как у него ходит грудь.

— Штурман, живой, — говорит Литвинов.

Он там внизу шарит рукой у своей ноги, находит карандаш, обтирает его о колено и накрывает карту ладонью, разглаживая её от середины к краю, будто скатерть перед обедом. Только потом ведёт линию дальше. Карандаш опять шуршит по бумаге, и от этого звука в кабине делается на человека спокойнее.

Планшет мой лежит у левого борта, под ногой. Я нащупываю его носком, подтягиваю к себе, ловлю ладонью за угол, кладу обратно на колено и коленом же прижимаю, пока правая рука держит управление. Доска ходит и вырывается, я поддавливаю сильнее и зажимаю её краем между бедром и бортом.

Тут всё надо держать руками. Ладно, руки у меня есть.

Трое. Со мной четверо. Считаю их снова, потому что теперь этот счёт у меня будет каждый раз.

Мотор дрожит иначе.

В дрожи появился провал. Короткий, на полтакта, и он приходит опять, и с каждым разом делается длиннее.

Я слушаю корпус всем телом и не даю себе развернуть внутри ни одного лишнего слова. Ладони держат ручку и ловят в ней каждый рывок, ступни лежат на педалях и ждут увода, спина не выпускает меня из кресла. Так я слушал свои машины тридцать лет и эту буду слушать так же, хоть я и не знаю, как её зовут.

Удар приходит в ладони.

Он приходит через управление, тупой и короткий, а следом машину тащит вправо, и я упираюсь ногой и рукой, чтобы держать её прямо. Тащит вправо — значит, справа перестали тянуть.

Правый мотор подбит.

— Командир, мотор зацепило! — орёт Федя.

— Вижу.

Что именно его зацепило, я не знаю и знать не буду до земли. Знаю одно: держать её теперь придётся ногой, и нога у меня молодая, и это единственная хорошая новость за сегодня.

Справа дрожь рвётся провалами, всё длиннее и глубже, и в кабину протягивает горелым маслом, тяжёлым и сладким, и этот запах садится поверх гари. Я добавляю ногу и держу её, пока машину не выравнивает, ищу то положение, в котором она идёт прямо. Оно неудобное. Оно всё время уползает, и я его всё время нахожу заново, и через минуту у меня начинает гореть бедро.

Гори. Через час будет хуже, и что тогда, я решу через час.

— Слышу, в хвосте опять! — кричит Тимка. — Пашка, их двое, они опять в хвосте!

Двое.

Холод между лопаток становится льдом и растекается вниз, до самого ремня.

Литвинов ведёт карандашом по карте, и я слышу, как карандаш царапает бумагу, и это единственный спокойный звук в мире. Он там работает. Он не спрашивает меня, что дальше. Он ведёт свою линию и ждёт, когда я скажу.

Значит, скажу.

— Держим курс, — говорю я и выговариваю каждое слово отдельно, чтобы они услышали порядок, а не то, что делается у меня между лопаток. — Литвинов, ориентир дальше. Тимка, слушай хвост. Федя, готовь сектор.

— По линейке, Пашка, — отзывается Литвинов. — Дам через минуту.

— Слушаю хвост!

— Готов, командир! — говорит Федя, и я слышу, как он там возится и устраивается поудобнее со своей ногой. — Мотор, зараза. Пашка, дотянет он у тебя?

— Дотянет, — отвечаю сразу, пока Тимка не услышал, как мотор проваливается у меня под ногой.

Дотянет, потому что другого мотора у меня для них нет. Он трясётся под правой рукой всё злее, провал в его дрожи растягивается, и машина уходит вправо каждый раз, как я ослабляю ногу.

— Пашка, — говорит Тимка, и голос у него делается тише и моложе. — Пашка, а мы дойдём?

Вот оно. Каждый молодой спрашивает это, спрашивает быстро, будто вопрос можно обогнать.

— Слушай хвост, Тимка, — говорю я. — Мне без твоих ушей никак.

— Слушаю, — говорит он, и слышно, как он выпрямляется в своём углу.

Литвинов больше не спрашивает. Тимка отвечает сразу. Федя возится со своей ногой и своим сектором.

Я раздаю им задачи по одной и слушаю, отвечают ли. Пока отвечают, экипаж не рассыпается.

Машина тянет вправо. Я держу её ногой и рукой и чувствую, как под правым ботинком мелко бьётся живое железо.

Я уже умирал сегодня. Час назад или полчаса, не знаю. Помню светлую землю, которую я держал пустой обеими руками, и как она вставала мне навстречу. Сколько с тех пор прошло, мне тут никто не скажет, и часов я в этой коробке не ищу.

Значит, могу опять.

— Да ну нахрен, — говорю я в шлемофон. — Я сегодня НЕ УМРУ!

Глава 3

— Не каркай, командир! — орёт Федя мне в ухо. — Дай мне левый борт!

Машина уходит вправо.

Она делает это каждый раз, как я ослабляю ногу, но я не ослабляю, я держу педаль, и бедро у меня горит от колена до пояса. Ладонь ловит рывок в ручке. Ручка бьётся, будто в неё изнутри стучат кулаком, и я ловлю каждый удар и возвращаю машину на прямую.