Миллениум. Дилогия (СИ) - Чарова Анна

Получается, сейчас я спасла девочку? Избавилась от самого ужасного триггера? Я с облегчением выдохнула.

— Пап. Девочка? Она ведь жива? Я успела?

— Да, ты успела. Солнышко, ты моя смелая маленькая девочка. Я горжусь тобой. — Он наклонился и поцеловал меня в лоб, — Алла, пошли ставить чайник.

Когда за ними закрылась дверь, мне почему-то стало дико смешно. Все происходящее походило на какой-то глупый розыгрыш. Казалось, стоит просто закрыть глаза— и все закончится. Я снова буду в Газиантепе сидеть на кухне с Мариной, перебирать воспоминания, будто выцветшие фотографии, и говорить обо всем после стольких лет разлуки. Не будет никакого землетрясения. И меня — подростка с мозгами взрослой женщины.

Нельзя агонизировать так долго. Все, что происходит, происходит на самом деле. Просто меня воспитывали с осознанием того, что я не имею права хотеть, мне доступно только то, что разрешат, потому даже сейчас отказываю себе в праве на чудо.

Хотела быть певицей? Что за блажь, вокалист — недомузыкант.

Хотела любить? Избранник погиб. Вот Андрей, лучшая партия для тебя, иди замуж, все подруги умрут от зависти.

Хотела крутые джинсы с заниженной талией? Посмотри на свой низ! Это же ужасно. На тебе черные брюки с поясом под грудью.

Хватит! У меня появился второй шанс, и я проживу жизнь, как хочу. Отец не покончит с собой. Эд не погибнет на «Курске»… Я знаю, когда это случится, и спасу его…

Не слишком ли поздно⁈ Какой сейчас день? Месяц⁈

Вот теперь стало по-настоящему страшно. Я оглядела комнату, ища точку отсчета. Детство я помнила урывками, без привязки к датам, потому что, когда все время плохо, память это обесцвечивает, слепляет в серый ком. Запомнила только дату, когда «Курск» утонул, как замерла под телевизором, слушала трансляции, обнявшись с единственной подругой Таней, как молились, чтобы Эда спасли, как надежда таяла, таяла… А потом — нырок в бездну, где я оплакивала платоническую любовь, а Таня — брата.

Боль толкнула под ребра. Я выскочила из комнаты к телевизору, взяла газету с программой на неделю и выдохнула. Неделя начиналась с третьего июля. До катастрофы больше месяца, я успею. Помочь отцу тем более успею, еще полгода.

Выдохнув, я вернулась в нашу с Мариной комнату.

У стены на привычном месте стояло пианино. Как я ненавидела его в детстве! Мечтала, что, когда вырасту, возьму топор и покромсаю его. Порву струны, выбью клавиши, вымещу на нем всю злобу за несбыточные детские желания. Но, когда подошла и смахнула с тонкий слой пыли лакированной поверхности, устыдилась своего желания. Стало жаль пианино, его ведь создавали для того, чтобы творить волшебство и дарить радость, а не мучить меня. Нас с ним никто никогда не любил.

Я подняла крышку, коснулась клавиш. Звучание чистое, видно, что на инструменте регулярно занимаются. Почему-то мне безумно захотелось сыграть. Подставив табурет, я начала. И полилась мелодия, словно сама душа, касаясь инструмента, говорила музыкой. В прошлой жизни я любила импровизировать, особенно, когда было плохо.

Играя, я превратилась в оголенный нерв, растворилась в музыке, а в голове крутился единственный вопрос: может ли мать ненавидеть собственное дитя?

Раньше я себя убеждала, что нет. Мама меня любит, но как умеет. Теперь, посмотрев в ее полные ненависти глаза, поняла: еще как может. Но за что? Я была тихим покладистым ребенком и никогда не создавала проблем.

Ответ один: потому что. Иногда не надо искать логику там, где ее нет.

Закончив мощным грозовым аккордом, я повернула голову и заметила удивленное лицо Марины, выглядывавшей из-за двери. Глаза ее были широко распахнуты, рот приоткрыт.

— Лёсь? Ты это что сейчас играла? — наконец вышла из ступора сестра.

— Не знаю. Просто так. — Я закрыла инструмент, легла на кровать и уставилась в потолок.

Марина подошла и уселась на край кровати.

— Лёсь, ты понимаешь, что это о-о-очень круто! Почему ты раньше так не играла?

— Как «так»? Я давно сочиняю музыку.

— А почему ты молчала? Ладно, от мамы скрываешь, а я?

Я усмехнулась и придумала удобную версию:

— Не решалась. Думала, засмеете, мне будет обидно, и больше не захочется сочинять.

— Зря. Это круто!

Марина переплела пальцы с моими, и так тепло, так уютно стало от этого ее жеста, что я продолжила:

— Но я поняла, что чуть не умерла. А если бы умерла, никто никогда не услышал бы моих песен — и смысл скрываться?

Пальцы Марины дрогнули.

— Как ты красиво сказала! Да. Спасибо, что открылась.

Она осторожно провела рукой по моей спине:

— Алён, всё будет хорошо. Я пойду. Скоро Дэн приедет, только маме не говори.

Дэн. Он мне всегда нравился. Дерзкий парень, с длинными вьющимися волосами, отличным чувством юмора. Не по годам развитый, он испытывал страсть к трем вещам: гитаре, мотоциклу и року. Ну, еще к Марине. Будучи подростком, я дико ей завидовала. А еще он бесил нашу мать, что несказанно меня радовало. Он был старше Марины на пять лет… Всего-то ему двадцать четыре года. Когда умерло мое взрослое тело, мне было тридцать семь. Но в детстве Дэн казался взрослым и брутальным. И Марина казалась взрослой, а сейчас я смотрела на нее и видела бунтующего ребенка. Да она застряла в подростковом возрасте и не повзрослела! Мать так ее допекла, что сестра всегда все делала наперекор. И замуж в Турцию тоже вышла назло матери, которая разгоняла ее женихов.

Однажды я упросила Дэна покатать меня на байке. Незабываемые ощущения! Ветер в лицо, скорость и будто весь мир сжимается до узкой ленты дороги прямо перед тобой. Сердце колотится где-то в горле, а потом подстраивается под ритм мотора, и накрывает уже не страх, а чистый, звенящий восторг. Хочется кричать от счастья, но ветер уносит мысли, оставляя только чувство свободы. И в голове одна фраза: «Ещё! Ещё хоть пять минут!»

Не знаю, что мне больше понравилось — ощущения от самой поездки или то, что я сделала это в тайне от матери, наплевав на все запреты.

Как бы сложилась моя жизнь, если б я могла ей противостоять? Чего б я добилась? Смогла б воплотить свою мечту — исполнять собственные песни? Уверена, не было б за плечами невыносимых пятнадцати лет брака с интеллектуальным снобом, любящим только себя.

Андрей… Самый умный, самый харизматичный, во всем разбирающийся и всегда правый. Кинувший на деньги всех друзей и родную мать. Меня передернуло.

В детстве мать пыталась вытравить из меня блажь — желание петь, но и, когда я повзрослела, мать не отпустила, не позволила быть счастливой, найдя мне идеальный вариант. Она до последнего считала, что одарила меня невозможным счастьем — быть женой такого мужчины. Я ж неудачница, серость и бездарность, ее позор.

Недавно я пыталась понять, за что меня в ад. А что, если наоборот?

Осталось разобраться, почему я вернулась именно в это время. Наверно, механизм запустился в тот момент, когда в этом мире я спасла девочку. В фантастических романах это называется точка бифуркации. Ведь тогда я не смогла, мне не дали. Я всегда считала, что у каждого человека несколько дорог. И любой шаг в сторону сбивает с верного пути, меняя не только его, но и жизнь близких людей. Если это так, сейчас важно выбрать верный путь и не свернуть.

Выходит, в параллельной реальности та несчастная я проживает свою никчемную жизнь, получает тычки и затрещины и никогда не узнает счастья? И осознает себя как «я», хотя я-то здесь! Мысль показалась мне невозможной.

Проблема только в том, что физически я еще ребенок. И любой взрослый поступок как минимум привлечет внимание, особенно с учетом того, что я росла абсолютно безвольной и безынициативной, полностью подчиненной воле матери. Поскольку я не хочу испытать на своей шкуре, что такое карательная психиатрия, но и жить, как жила прошлая я, мне противно, надо постараться адаптироваться к это реальности и приучать окружающих к себе постепенно.

Самое паршивое, что я практически ничего не помню из своего детства, лишь некоторые моменты, когда было или слишком хорошо, или нестерпимо больно.