Горький дым (СИ) - Волков Тим

— Будет разбираться, — твердо сказал доктор.

Он подошел к столу, достал из ящика чистый лист бумаги, высыпал несколько кристаллов, растёр дном граненного стакана. Рассмотрел. Снова попробовал на язык — тот же привкус, тот же неприятный, химический оттенок.

— Фурфурол, — пробормотал он. — Это он.

Иван Павлович знал о фурфуроле. Это вещество образуется при кислотном гидролизе пентозанов — компонентов древесины и растительных тканей. В небольших количествах оно не смертельно, но горечь делает продукт непригодным для пищи. Техническая глюкоза — да. Для варенья или хлеба — нет.

— А как убрать? — спросил Петр Ильич. — Может, костяной уголь? Мы так очищали. Даёт наилучшие результаты… Но где его взять сейчас? Где зимой взять столько костей?

— А если… активированный уголь? — предложил Иван Павлович. — Пётр Ильич, вы не знаете, у нас есть активированный уголь? Химический, чистый, для фильтрации?

Инженер нахмурился, почесал затылок.

— Активированный? Да откуда? Нет такого, Иван Павлович. Это ж специально обрабатывают паром. Мы такое не держим. Есть только для кузницы — берёзовый, на растопку.

— Берёзовый, — Петров задумался. — А много?

— Мешок остался. С полсотни килограммов, наверное.

— Давайте попробуем, — сказал Петров. — Не активированный, конечно, но сорбция у древесного угля всё же есть. Вдруг уберёт часть примесей?

— Как хотите, — Пётр Ильич пожал плечами. — Только как вы будете фильтровать-то?

— А мы смастерим, — улыбнулся Петров. — Примитивный фильтр. Из того, что есть.

Они вышли во двор, где за углём кузницы стоял засыпанный снегом деревянный ящик. Пётр Ильич смахнул снег, открыл крышку. Внутри лежал чёрный, ноздреватый уголь — куски разного размера, от крупных до мелкой крошки.

— Берём, — сказал Петров. — И нам нужна бочка. И чистая мешковина.

Через час в углу цеха стояла конструкция: на деревянной раме — большая дубовая бочка с отрезанным дном. Снизу её затянули мешковиной, поверх насыпали крупный гравий, потом слой угля, потом песок, снова уголь. Всё это было пересыпано тонкой марлей, чтобы не смешивалось.

— Похоже на фильтр для воды, — сказал Пётр Ильич, отирая пот со лба.

— Только мы будем фильтровать раствор глюкозы, — ответил Петров. — И горячий.

Они нагрели партию готового раствора до шестидесяти градусов и начали пропускать через фильтр. Жидкость просачивалась медленно, капля за каплей. Сначала шла тёмная, почти коричневая — это вымывались первые загрязнения. Потом — светлее. И наконец — почти прозрачная.

— Вроде бы чистая, — сказал Пётр Ильич, подставляя кружку. — Смотрите, как потекла.

Иван Павлович осторожно взял кружку, посмотрел на свет. Желтизна ушла. Раствор был чистым, как вода.

— Проба, — сказал он и отпил немного.

На мгновение на языке вспыхнула сладость. Иван Павлович зажмурился от удовольствия. Но почти сразу горечь вернулась, чуть слабее, чем была, но всё равно ощутимая. Он дожёвывал, прислушиваясь к ощущениям. Горечь оставалась.

— Фурфурол, — сказал он с досадой. — Уголь с ним не справляется.

Он отставил кружку, провёл рукой по лицу.

— Вот ведь собака какая! — выругался инженер. — Что же тогда?

— Более тонкая очистка, — сказал Петров. — Или другой способ гидролиза. Более мягкий. С меньшей концентрацией кислоты и более коротким временем.

Он замолчал, уставившись в одну точку. Мысли бегали, как испуганные мыши.

— Но если мы снизим концентрацию, — сказал он наконец, — гидролиз пойдёт медленнее. Выход упадёт. Мы потеряем в объёме.

— А если не снижать, а подобрать другую кислоту? — спросил Пётр Ильич. — Серную, например?

— Серная даёт мышьяк, — покачал головой Петров. — Или примеси. Для пищевых целей не подходит.

— Тогда что?

Иван Павлович долго молчал. Потом подошёл к столу, взял карандаш, раскрыл свежий лист бумаги.

— Давайте подумаем, — сказал он. — Что делает фурфурол? Он образуется из пентозанов, которые есть в корнях и опилках. Если мы удалим пентозаны до гидролиза, фурфурол почти не появится.

— А как их удалить?

— Гидролизом, — улыбнулся Петров. — Только мягким. Сначала обработаем сырьё слабой кислотой при низкой температуре — уберём пентозаны. А потом — основная реакция. Это называется двухстадийный гидролиз.

Он поднял глаза на Петра Ильича. Тот молчал, явно не понимая о чем вообще идет речь.

— Потери будут, — улыбнувшись, произнес Иван Павлович. — Но продукт будет чистым. А чистый продукт можно будет есть.

Пётр Ильич молчал, переваривая услышанное. Его лицо выражало смесь сомнения и уважения — он не понимал химической сути, но доверял Петрову. Наконец он почесал затылок и спросил:

— А слабая кислота — это сколько? И как долго держать?

— Если совсем грубо, — Петров взял карандаш и начал чертить на листе схему, — сначала замачиваем сырьё в однопроцентном растворе соляной кислоты при температуре около сорока градусов. Час-два, не больше. Пентозаны уходят в раствор. Потом сливаем, промываем и уже основное сырьё отправляем на основной гидролиз, как мы делали сегодня. Фурфурола будет в разы меньше.

— А пентозаны жалко? — спросил инженер. — Может, их тоже куда-то?

— Можно, — Петров задумался. — Из них можно получить ксилит. Заменитель сахара для диабетиков. Но это уже следующий этап. Сейчас наша задача — чистый продукт для голодающих.

Он отложил карандаш, посмотрел на Петра Ильича.

— Сколько времени займёт перестройка процесса?

Инженер прикинул в уме.

— День-два. Надо ещё один чан подготовить, подвести трубы для слива. И терморегуляцию настроить. А если с температурой переборщить — сырьё сварится, крахмал клейстеризуется. Тогда его уже не извлечь.

— Сделаем, — твёрдо сказал Петров. — Завтра же начнём.

Он взглянул на часы — уже начало восьмого. За окнами темнело, в цехе горели лампы.

— Вот это мы засиделись! — присвистнул он. — Приехал утром, а уже вечер! Вы идите отдыхать, Пётр Ильич. Завтра с утра — я приеду, подготовим всё к пуску.

— А вы? — спросил инженер.

— А я посижу, — Петров кивнул на стол, где лежали его записи. — Мне надо кое-что уточнить в расчётах.

Инженер ушёл, и Иван Павлович остался один. Он ещё раз пересмотрел свои расчёты, набросал план двухстадийного гидролиза, потом аккуратно сложил бумаги. Мысли текли медленно, но ровно.

«Интересно, как там Аннушка? — подумал он. — Уж не волнуется ли? Хотя… знает, что я занят важным делом. Да и Валдис обещал присматривать».

Он вздохнул, погасил лампу и вышел из цеха. Ночь была ясной, звёздной, холодной. Под ногами скрипел снег. Где-то на заводе ухнула сова, и Иван Павлович невольно улыбнулся этому тихому, почти домашнему звуку среди грохота машин и металла.

Утром он приехал раньше всех. Пётр Ильич уже ждал его у входа вместе с механиком Борисовым. На лицах обоих было напряжение — они явно не спали, готовя цех к новому эксперименту.

— Всё готово, Иван Павлович! — бодро отрапортовал инженер. — Чан подготовили, трубы подвели.

— Когда успели? — удивился доктор.

— Да поутру, пораньше встали, приехали. Вот все и установили. Да тут не хитрое дело. Сейчас зальём сырьё слабой кислотой, подогреем до сорока градусов, и будем ждать два часа.

— Отлично, — Иван Павлович снял тулуп, надел лабораторный халат. — Тогда давайте запускать.

Процесс пошёл. Сырьё залили кислотой, начали медленно подогревать. Пар валил густой, белый, воздух наполнился лёгким кисловатым запахом.

Иван Павлович стоял у термометра, не отрывая взгляда от показаний.

— Как думаете, поможет? — спросил Борисов, стоя рядом.

— Должно, — ответил Петров. — В теории — точно. На практике… — он пожал плечами, — посмотрим.

Два часа прошли в напряжённом молчании. Слили раствор. Промыли сырьё. Запустили основной гидролиз. Потом — нейтрализация, фильтрация, кристаллизация.

И когда на дне чана снова появились кристаллы, Иван Павлович зачерпнул их с дрожащей рукой. Они были белыми. Без желтизны. Прозрачными, как стекло. Хороший знак. Эх, не сглазить бы!