Прекрасная эпоха (СИ) - "Д. Н. Замполит"

— Прокопий Андроникович, — твердо сказал я своему главному разведчику, чувствуя, как растет нервное напряжение. — Мне нужно, как сейчас вам, заглянуть в глаза мерзавца.

— Это опасно. Он наверняка вооружен.

— Тем лучше. Револьвер у меня с собой. Честной дуэли он не дождется, но устроить схватку в духе Дикого Запада — отличный выбор.

Алексеев вздрогнул, недоверчиво на меня скосил глаза, но отговаривать не стал.

— Вот ваше пристанище! — Алексеев помахал на прощание, попросив не удаляться далеко от отеля.

Швейцар-швейцарец торжественно распахнул двери. Прислуга подхватила мой багаж, проводила к конторке портье.

Я заглянул в гостевую книгу, и первое имя, попавшееся мне на глаза, принадлежало графу Льву Толстому.

— Ух ты, и Марк Твен здесь был? — удивился Дядя Вася.

— Кто это? — ткнул я в запись.

— Американский журналист, месье, с его подачи в Люцерн устремились толпы туристов, — вежливо поклонился портье. — Обед в половине восьмого, вы успеете к нему переодеться. Ваша комната на четвертом этаже.

Со вкусом одетая молодая полногрудая девушка из числа постояльцев, в швейцарской шляпке с пером à la mousquetaire, принялась меня внимательно изучать, я поспешил подняться по лестнице в свой номер.

Пасторальная идиллия, открывшаяся мне из окна, швейцарские ландшафты — мягкие альпийские склоны, озерная гладь с лодками рыбаков, гора Пилатус с дымящимися на ее вершине свинцовыми облаками — вызвали во мне прилив ярости. Мною овладело нестерпимое желание кого-нибудь крепко треснуть, столкнуть в воду, хотя бы вырвать газету из рук у импозантного господина на лавочке набережной, предававшемуся неге под липками… Хорошо, что я был в номере, иначе неприятностей с полицией не избежать.

Взял себя в руки и спустился вниз, не забыв прихватить заряженный револьвер.

— Табльдот, месье, накрыт в том зале, — показал мне дорогу служка, назвав по-старинному отельную трапезу, хотя длинные столы давно вышли из моды.

Меня усадили за маленький круглый столик у окна, началась неторопливая процедура подачи — консоме, озерная рыба, ростбиф, горошек. Очередные перемены со сменой тарелок — чечевица, затем пирожки с улитками, затем жареные цыплята с салатом, следом земляничный пирог с мороженым, фрукты, кофе… Кельнер шепотом предлагал вино.

Schweizwerhof был заполнен бывалыми путешественниками, не одними англичанами, но также американцами, богатыми, чистоплотными, привыкшими к бесшумным официантам и изысканным кельнерам. Эти господа и их спутницы были хорошо осведомлены о том, в чем нуждаются, а чем лучше пренебречь. Мне же нужно лишь одно — Узатис, и желательно в уединенном месте. Этот хитрец решил затеряться в толпе туристов, весьма далеких от нечесаной и неопрятной нигилистической братии. Ход, соглашусь, неплохой, он позволил ему выиграть несколько лет жизни, но всему когда-то приходит конец.

Не добравшись до десерта, сделав лишь глоток кофе, встал и вышел на улицу, чтобы избежать послеобеденной сутолоки — гости собирались танцевать этажом выше, а слушать звуки кадрили и дробный стук каблучков сейчас выше моих сил. Сумерки сгущались, от озера веяло прохладой, поблизости раздался гитарный перебор, кто-то запел чистым голосом сербскую песню. Я заинтересовался, двинулся на звуки музыки. Лохматый полунищий певец, похожий на странствующих менестрелей, пел о героической девушке Стане. Сердце защемило. Подошел ближе и с удивлением узнал в гитаристе Ивана Дреча, моего старого знакомого по Боснии, которого давно привлекли к поискам Узатиса.

— Ак-паша, мешаете вести наблюдение, — не слишком любезно шепнул он, когда я наклонился к его шляпе, чтобы уронить пару франков, и закричал по-французски с акцентом: — A présent, messieurs et mesdames, je vous chanterai l’air du Righi.

Он запел веселую песню о восхождениях на гору Риги, до которой можно добраться на пароходе, и, прежде чем на нее подниматься, не грех пропустить стаканчик-другой вина в обществе красотки.

Я вернулся в отель, поднялся в номер и всю ночь ворочался с боку на бок. Заснул под утро, мне снилась Стана Бачович, она трясла огненными косами и гнала меня на гору большой палкой.

Алексеев не напортачил. Профессионал — этого у него не отнять.

— Мы встретим его на мосту, — сообщил мне, не выдав волнения ни единым жестом, ни единой ноткой в голосе.

Какой мост имелся в силу, уточнять не было нужды. Капельбрюкке был визитной карточкой не только Люцерна, его изображениями пестрели рекламные буклеты и путеводители по Швейцарии. Выписывающий странный зигзаг с двумя поворотами, он был накрыт двускатный гонтовой крышей. Мы вступили под ее своды, не замечая искусной работы плотников древности и треугольных картин со средневековыми сюжетами между балками перекрытия. Я лишь мазнул по ним взглядом и приготовился ждать — Прокопий Андроникович остановился перед вторым поворотом, показал мне жестом замереть на месте и теперь вглядывался в противоположный берег, в просвет между высокими перилами и краем крыши. Мне обзор перекрывала стоявшая прямо в воде башня, накрытая несуразным конусом. С озера доносился раздражающий крик чаек.

«Снова мост, но теперь все перевернулось. И как ловко все рассчитал Алексеев. Отсюда некуда деться — только вперед или назад», — думал я, тиская рукоятку револьвера в кармане.

— Сигнал! Приготовьтесь!

Он принялся считать вслух:

— Раз! Два! Три…

— Миша, расслабь кисть. Дыши глубже и равномерно.

Алексеев достал револьвер, тряхнул головой:

— Выходим! Вы первый, я прикрываю спину.

Мой револьвер покинул карман пальто. Дядя Вася чуть не ногами топал, требуя не поднимать ствол раньше времени, чтобы не устала рука.

— Помни о двойном хвате!

Полагаю, в дуэлях вам участвовать не приходилось. А я однажды в Ташкенте стрелялся и, как видите, жив-здоров.

Мы свернули за поворот, и в полумраке моста нам открылась идущая навстречу темная фигура, приобретавшая по мере сближения все большие очертаний и подробностей. Наконец, и я, и Узатис — а это был именно он — смогли разглядеть лица друг друга. Он, разодетый как денди, с гортензией в петлице, замер на месте, резко оглянулся — путь назад ему был перекрыт, у самого входа на Капельбрюкке стояли Иван Дреч и другие люди Алексеева.

Между мной и Узатисом оставалось не больше десяти саженей, когда мы остановились. Рука Лешки-Иудушки, на удивление собранного и бесстрастного, погрузилась в карман элегантного пальто.

Мы молчали, не делая попытки сблизиться. Под ногами струились воды реки Ройс, такой медлительной здесь и такой быстрой под Чертовым мостом, прославившим великого Суворова.

За спиной раздался звук шагов, гулко отразившийся от навеса. Потом мягкий голос Алексеева:

— Прошу прощения за доставленное беспокойство, но вам придется немного подождать. Еще лучше — укрыться за поворотом.

— Но я тороплюсь… — возмущенный возглас оборвался.

Случайный прохожий, по-видимому, сообразил, что происходит что-то опасное, что размеренная жизнь Люцерна вот-вот пойдет вразнос. Моя напряженная спина, пистолет в руке, замершая фигура напротив в двадцати метрах, обходительный, но настойчивый и тоже вооруженный Алексеев — все буквально кричало, что лучше не протестовать, а уносить ноги. Снова топот, ускоренный.

Я не сводил глаз с рук Узатиса. Сделал шаг вперед, напружинив ноги.

— Я ничем не хуже всякого! — выкрикнул негодяй.

Его крик и выпущенная из левой руки трость, громко ударившая об настил, позволили выиграть у меня несколько мгновений. Из кармана подонка вылетел «энфилд» — и ствол погрузился в рот, прежде чем я успел поднять оружие и подпереть запястье левой рукой. Все случилось так быстро, так неожиданно, палец словно примерз к спусковому крючку, но у меня. Узатис — нажал.

Я видел, как взмыл в воздух его цилиндр, как из макушки плеснул фонтанчик крови, как тело кулем обрушилось на доски, как мимо пробежал Алексеев, чтобы проверить пульс.