Ссыльный (СИ) - Уленгов Юрий

— Григорий, — сказал я, подведя коня. — Пока меня нет — ты за старшего. После Ерофеича, разумеется, — я покосился на старосту, который тут же расправил плечи. — В лес не суйтесь. Сидите в деревне, заканчивайте избы разбирать. Брёвна — на частокол, доски — Степану, железо — Кузьме. Ночные караулы — как обычно, по два человека, смена каждые четыре часа. Если мертвяки полезут — набат, все по местам, стрелять из-за частокола, за ворота ни ногой. Понял?

Григорий кивнул. Коротко, без слов. Как всегда.

— Я на тебя надеюсь, — добавил я.

Охотник посмотрел мне в глаза — прямо, спокойно, — и снова кивнул. Мол, всё будет как надо, барин. Не впервой.

Я повернулся к Ерофеичу.

— Сегодня, наверное, ждать меня не стоит. Постараюсь обернуться, но двадцать вёрст туда, двадцать обратно — скорее всего, заночую у Козодоева. Завтра тоже не беспокойся. А вот если послезавтра к вечеру не вернусь…

Я помолчал.

— … тогда помните, что я вам говорил. Держаться вместе, все как один. Тогда никакие мертвяки вам не страшны.

Ерофеич всплеснул руками.

— Барин! Вы это что ж, прощаетесь⁈ — глаза у него стали круглые, а голос подскочил на октаву. — Ляксандр Ляксеич! Да что ж вы такое…

— Не прощаюсь, — сказал я. — Напутствую. Сам знаешь, на дороге всякое бывает.

Ерофеич открыл рот, закрыл, хотел что-то сказать, передумал, и вместо этого снял шапку и перекрестился. Потом перекрестил меня, и коня ещё отдельно. Буян на крестное знамение никак не отреагировал, но и укусить старосту не попытался, что уже было проявлением невиданной благосклонности.

Я одним движением вскочил в седло, тронул Буяна шпорами, и выехал за ворота.

За спиной скрипнули створки, я невольно замедлился и обернулся.

Григорий стоял у столба, невозмутимый и спокойный, будто я не за двадцать вёрст уезжаю, а за угол вышел. Кивнул — спокойно, уверенно. Мол, езжай, барин, мы тут справимся. Ерофеич рядом всё крестил меня вслед, шевеля губами. Молился, наверное. За их спинами я видел просыпающуюся деревню. Мужиков, управлявшихся по хозяйству, баб, задающих курам зерно, меланхолично жующую чьи-то портки козу у столба, и вздрогнул.

Странное дело. Совсем недавно я приехал сюда, в эту дыру, которую и на карте-то не каждый отыщет, — приехал не по своей воле, проклиная графиню, её ревнивого мужа и собственную неспособность держать штаны застёгнутыми. Не знал здесь никого — да и знать не хотел, и единственным моим желанием было как можно скорее вернуться в Петербург — к нормальной жизни, к паркету, каплунам и дамам сомнительной добродетели.

А теперь я оглядывался на деревенские ворота — гнилые, косые, подпёртые брёвнами, — и чувствовал что-то, чего не ожидал от себя. Этих людей, которых я недавно знать не знал и в глаза не видел, — суетливого Ерофеича, молчаливого Григория, Марфу с её щами, Кузьму с его очками и поджигами, деда Игната с его трёхэтажным, — этих людей я, кажется, не хотел терять. Они стали мне если не родными — рано ещё для таких слов, — то чем-то близким. Своими. Такими, за которых отвечаешь, о которых тревожишься, к которым хочется вернуться.

Удивительные метаморфозы происходят с человеком на свежем воздухе…

Я усмехнулся, пустил коня рысью, и мы направились вперёд — навстречу туману, рассвету и двадцати вёрстам неизвестности.

Глава 15

Добрался до места я без особых приключений. Лишь у разорённой Филипповки за мной увязались двое непокойцев — потаскались следом с полверсты и отстали, а ещё одного, шустрого не по чину, пришлось угостить пулей, когда тот вцепился Буяну в хвост. Вот и все приключения.

Буян мой, скотина злопамятная и кусачая, был так оскорблён покушением на свой хвост, что полверсты после этого косился назад и нервно прял ушами. Я его понимал. Мне бы тоже не нравилось, когда кто-нибудь хватал меня сзади без спросу.

В остальном — дорога и дорога. Скучно. Одному ехать — тоска, а Буян в качестве собеседника не годился: лишь фыркал невпопад да клацал зубами, когда ему особенно что-то не нравилось.

Вид на Язвищи открылся внезапно, стоило мне подняться на холм, и я натянул поводья, остановился и с минуту просто смотрел на соседскую деревню.

Ну ничего ж себе!

Вот что значит — деньги и хозяйская рука. Деревню окружал частокол не чета нашему — высокий, из свежего ошкуренного леса, пригнанного плотно, бревно к бревну. По углам возвышались сторожевые вышечки, на вышечках стояли дозорные.

За частоколом раскинулась деревня, и какая — раз в пять поболе нашего Малого Днища! Избы, крытые дранкой и тёсом, стояли ровными рядами, из труб валил дым, а люди по улицам ходили спокойно, не дрожа и не озираясь. Я разглядел телегу с бочками, лесопилку, и — мать честная — стадо коров за отдельной оградой. Коровы! Штук двадцать, не меньше! У нас две на всю деревню остались, и те доятся, по-моему, из чистого упрямства…

Дальше, за деревней, за каменной — каменной, чтоб его! — стеной, посреди лужаек и французских газонов, стоял барский дом. Двухэтажный, белый, с колоннами. Не дворец, конечно, но и не наш обветшалый бревенчатый сарай на холме. Рядом — конюшни, хозяйственные постройки, и всё это ухоженное, добротное, на своих местах.

Я сидел в седле, глядел на всё это великолепие и чувствовал… Не зависть — зависть чувство мелкое, не по мне. Злость. Потому что моё поместье могло выглядеть не хуже, кабы не десять лет запустения.

У деда были и голова, и хватка — я это видел по дому, по арсеналу, по тому, как о нём вспоминали мужики. Но дед сломался, когда батюшка погиб, запил, захирел — ну и вот. Результат я наблюдал ежедневно.

Я вздохнул и попытался успокоиться.

Ладно, хватит любоваться. Не за этим ехал. Я тронул Буяна и спустился с холма.

Ворота были серьёзные — дубовые, окованные железом. Такие и таран не враз возьмёт, не то что мертвяк.

— Кто таков? — окликнули сверху, со сторожевой вышечки.

— Дубравин, — ответил я, задрав голову. На вышке маячил мужик с ружьём и глядел хмуро. — Александр Алексеевич. Из Малого Днища. Сосед ваш, приехал с хозяином познакомиться.

Мужик исчез. Послышались голоса — совещались, пускать ли. Потом загремел засов, створка со скрипом отошла в сторону, и в щели показалась борода, а за бородой — крепкий мужик в справном армяке и с мушкетом через плечо. Оглядел меня, оглядел коня, задержался взглядом на штуцере, на сабле — и посторонился.

— Милости просим, барин. Погодите только маленько, я за хозяином пошлю. Без доклада не велено.

— Обожду, — я въехал в ворота. — Дело привычное.

Пока посыльный бегал к барину, я огляделся. Деревня вблизи впечатляла ещё поболе, чем с холма.

Широкая улица была отмощена щебнем, крепкие избы хвастались палисадниками за невысокими заборчиками и лукаво усмехались стёклами в окнах. Посреди улицы — колодец. Бабы, собравшиеся у него, сытые и румяные, глянули на меня с любопытством и вернулись к своим пересудам. Из кузни доносился стук молота, где-то мычала скотина. Ребятня, завидев чужого верхового, побросала какую-то игру с палкой и вылезла к дороге поглазеть.

Пахло хлебом, навозом и дымом. Нормальными, живыми запахами, от которых я у себя в Малом Днище отвык. У нас пахло страхом, сыростью и гнилым деревом. У нас было выживание, а тут — жизнь. Сытая, устроенная, налаженная. Крестьян душ триста, стадо, кузня, лесопилка… Козодоев дело своё знал, тут не поспоришь.

Вернулся запыхавшийся посыльный.

— Барин примут. Извольте за мной.

Я кивнул и тронул Буяна. По деревне ехал верхом, не спешиваясь — не из гонору, а потому что так правильнее. Первое впечатление — оно как первый выстрел на дуэли: второго шанса не будет. А Козодоев, по словам Ерофеича, мужик памятливый и с хитрецой. Незачем перед ним суетиться.

Каменная стена вблизи оказалась ещё внушительнее — в два человеческих роста, поверху железные шипы. Ворота кованые, у ворот — мужик с саблей, при виде которого я удивлённо вскинул брови, гадая, для виду тут охрана или у Козодоева людей незанятых настолько много. Провожатый махнул ему, решётка отворилась, и я въехал на козодоевскую территорию.