Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел

— Сделаю.

— Спасибо.

Кондратенко ушёл.

В тот же вечер ко мне пришёл Сосо.

— Николай Иванович. У меня к Вам по обстановке.

— Слушаю.

— У меня по моим источникам в окружении Кирилла информация. Кирилл за прошедшую неделю обратился к государю с письменным прошением о наказании автора статьи и редактора газеты. К прошению присоединились его брат Борис и его брат Андрей. К ним по моим сведениям склонны присоединиться Николай Николаевич Младший и Сергей Михайлович. То есть у нас сегодня вечером у государя на столе будет коллективное обращение пяти великих князей по делу. Государь будет на это реагировать.

— Когда обращение придёт государю?

— Завтра утром.

— Хорошо. У меня к Вам просьба.

— Слушаю.

— Сейчас Вы поезжайте в Аничков. Я Вам через двадцать минут пошлю записку государыне-матери. Она Вас примет вечером. Передайте ей от меня устно: «Николай Иванович просит передать Вашему сыну через Вашу собственную линию следующее: великие князья завтра подадут прошение о наказании автора статьи. Николай Иванович просит государя в ответ на это прошение никаких действий не предпринимать до личной встречи с Николаем Ивановичем. Николай Иванович готов прийти в любой день и час по вызову. До этой встречи государю просьба: не подписывать ничего и никаких заявлений не делать». Это всё.

— Принимаю.

Сосо ушёл.

Я остался в кабинете. Артемий принёс мне самовар.

— Артемий.

— Слушаю.

— Сегодня день.

— Слушаюсь.

В эту ночь я не спал. У меня в моей голове шёл расчёт всех возможных реакций государя на завтрашнее прошение. У меня по моим прикидкам выходило четыре сценария. Первый — государь подписывает указ о наказании автора статьи. Это самый плохой для меня сценарий. Второй — государь обращение откладывает «на изучение», вызывает меня для совета. Это самый вероятный сценарий, мой расчёт основан на нашем с ним пятилетнем взаимодействии. Третий — государь обращение принимает, но переадресует Столыпину для расследования. Это средний сценарий. Четвёртый — государь обращение отклоняет с короткой резолюцией «не подлежит немедленному решению». Это лучший сценарий, но самый маловероятный.

Я лежал и считал. По моим расчётам — шестьдесят процентов на сценарий два, двадцать на сценарий три, пятнадцать на сценарий один, пять на сценарий четыре.

Я к утру был уверен, что государь меня вызовет.

Государь меня вызвал тридцатого января, к полудню.

Записка пришла через граф Граббе. Текст короткий: «Дорогой Николай Иванович. Я Вас прошу приехать в Александровский дворец к четырём пополудни. Я Вас вызываю по делу, какое у меня сегодня крупное и какое я без Вашего совета решать не хочу. Николай».

Я записку прочёл. Сосо мне через час прислал записку коротко: «Я в готовности. С Вами ехать или ждать в кабинете?». Я ответил: «Со мной. До дворца — со мной. В кабинет — без Вас. Назад — со мной».

В четыре я был в малом кабинете Александровского дворца. Сосо ждал в передней. Государь меня встретил у двери.

Он был утомлён. У него на лбу была та морщина, какая у него обыкновенно появлялась в крупные моменты, плюс ещё одна, какой я раньше не видел, — поперёк переносицы. У него глаза были покрасневшие, как у людей, у которых ночь без сна.

— Николай Иванович. Спасибо, что приехали.

— Государь.

Мы пожали руки. Он указал мне на кресло у камина. Я сел. Он сел напротив.

— Николай Иванович. У меня вчера и сегодня тяжёлый день. Я этим утром получил коллективное обращение от пяти моих кузенов и племянников по поводу статьи в «Биржевых новостях». Они от меня требуют принять меры против газеты и против автора. Они в обращении пишут — я Вам процитирую — «положение, при котором русская пресса позволяет себе обсуждать частную жизнь Августейшей фамилии в развязно-салонном тоне, представляет посягательство на нашу честь, и мы как члены Императорского Дома просим Государя восстановить порядок».

Я слушал внимательно.

— Государь. Что Вы намерены делать?

Государь долго молчал.

— Николай Иванович. Я не знаю. Я для того Вас и вызвал. У меня по этому делу разорванная голова. У меня с одной стороны кузены, которым я родственник, и которым я обязан по семье. У меня с другой стороны страна, в которой я не хочу пресс ставить в одно положение с польскими цензорами времён моего деда. У меня с третьей стороны мать, которая мне утром сказала через граф Граббе одно: «Государь, посоветуйся с Николаем Ивановичем». У меня вижу с четвёртой стороны те материалы из статьи, которые меня самого как государя, не как родственника, должны бы заставить призадуматься.

Я кивнул.

— Государь. Я Вам отвечу прямо.

— Слушаю.

— У Вас на столе сегодня лежит коллективное обращение пяти великих князей. Если Вы по этому обращению примете меры — закроете газету, накажете автора, выскажете публичное порицание прессе — у Вас в стране будет следующее. Кадетско-октябристский середняк отнесётся с непониманием. Социал-демократы отнесутся с резкой враждебностью. Левая и умеренная пресса начнёт кампанию в защиту свободы слова, на которую Вы будете втянуты как фигура, наказывающая по родственному обращению, а не по существу. И — это самое важное — в кулуарах все заметят, что Вы испугались. У Вас в этом моменте у государя проявится слабость, какой за прошедшие шесть лет в ваших отношениях с Думой и с обществом не было. У Вас весь авторитет, какой Вы за эти годы у общества заработали, треснет.

Государь долго молчал.

— А если я не приму мер?

— Если Вы не примете мер, у Вас будет следующее. Кузены и племянники возмутятся. Они к Вам подойдут с новыми обращениями, более резкими. Они через окружение государыни (Александры Феодоровны) попытаются на Вас давить через семейную линию. Они в собственных кругах начнут говорить о Вашей «слабости перед Думой». У Вас на месяц-полтора будет тяжёлая семейная обстановка.

— И что мне делать?

Я подумал. Подержал паузу.

— Государь. Я Вам предложу третий путь. Не «принять меры» и не «не принять». А «отложить с собственной резолюцией».

— Какой?

— Государь резолирует обращение следующим образом: «Принимаю к сведению. Считаю необходимым сначала установить факты, изложенные в статье. Передаю дело в Совет министров для обыкновенного расследования. До результатов расследования никаких решений не принимаю». Это уравновешивает обе стороны. Великим князьям государь не отказал — он направил дело на расследование. Прессе государь не пригрозил — он не закрывает газету и не наказывает автора. Общественности государь дал понять, что он факты будет проверять, а не родственные требования автоматически удовлетворять. Это сильный ход. Он Вам сохранит обе позиции.

Государь долго молчал.

— А если факты подтвердятся?

— Государь. Это то, о чём я с Вами хочу с Вами поговорить. Если факты подтвердятся, у нас с Вами будет другой, более тяжёлый разговор. К нему я готов. Я Вам в этом разговоре, если он состоится, предложу нечто более крупное, чем расследование одной статьи.

Государь посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Я Вас по этому намёку понял.

— Государь.

— Я Вас слышу. Я Ваш совет принимаю по сегодняшнему делу. Я обращение отложу с резолюцией о расследовании. Совет министров я попрошу заняться этим неспешно. Я Вас прошу: подготовьте мне формулировку резолюции. К завтрашнему утру.

— Сделаю.

— И ещё одно, Николай Иванович.

— Слушаю.

— Если у меня к Вам через две-три недели будет тот более тяжёлый разговор, о котором Вы упомянули, я Вас прошу: не торопите меня в нём. У меня в моей жизни были моменты, когда я принимал решения слишком быстро, и потом жалел. Если у нас с Вами будет крупный разговор, я Вас прошу: дайте мне время. Не два дня. Не неделю. Месяц. Я Вам в этом месяце буду думать вместе с Вами.

Я посмотрел на государя.

— Государь. Я Вам этот месяц обещаю.

— Спасибо.

Мы пожали руки. Государь меня обнял на прощание, как было у нас в новой привычке.