Призрак Сталинграда 6 (СИ) - Дамиров Рафаэль

Тяжёлый был, гад. Но силы ко мне за время передышки у Марфы почти вернулись. Быстро обшарил, забрал гранату, сунул её в широкий карман ватника. Записная книжка лежала на ступеньке, на её раскрытых страницах расползались капли крови.

Один готов.

Наверх я поднимался ещё медленнее. Ступени были каменные, крошка на них лежала слоем, и на каждую ступень я ставил ногу особенно осторожно. С третьего этажа слышались голоса двоих. Переговаривались вполголоса. В карауле вообще нельзя разговаривать, но они не чувствовали здесь опасности, и до начальства далеко.

Я осторожно выглянул из-за косяка.

Разбитый класс с вышибленными окнами. Эти двое стояли у дальней стены, ближе к окнам, и курили, прикрывая огоньки ладонями, да глядели вниз, на пустырь. Между мной и ними лежало метров десять открытого пола, а на этом полу всё те же стекло и крошка.

Без шума до них не дойти. Значит, нужно, чтобы приблизились они.

Я притаился за стеной и ждал: пять минут, потом десять.

— Ройтер! — сказал один, обернувшись к проходу. — Ты где? Ройтер!

— Тише, — шикнул второй. — Хольц, не ори. Услышит начальство, будем торчать здесь сутками.

— Да куда он делся?

— Опять пишет любовные послания, — хихикнул второй. — Сходи, посмотри. Он, наверное, торчит на лестнице.

Шаги стали приближаться ко мне.

Я чуть отступил вдоль стены, в темноту, и приготовился. Немец вышел из класса и повернул к лестнице, мимо меня, буквально в метре. Он смотрел под ноги и шуршал сапогами.

Я сделал короткий бросок и наскочил на него сзади. Одной рукой обхватил, зажав ладонью рот, второй резанул по горлу и прижал его к себе всем телом, вдавливая лезвие так, что остриё скрежетнуло по шейным позвонкам. Он не смог даже захрипеть. Горячая кровь толчками выбивалась из-под моей ладони, и я держал его, пока он не обмяк, а после бесшумно уложил на пол.

Минус два.

Оставался последний, и он был хуже всех. Ждать снова я не мог. Через минуту он поймёт, что второй тоже не вернулся, и тогда проверять он не пойдёт, а сразу поднимет тревогу.

Я подобрал с пола обломок кирпича по руке, глубоко вздохнул и ворвался в класс.

На мои шаги он обернулся через пару секунд, когда я уже был совсем близко — очевидно, думал, что зайти сюда могут только Хольц или Ройтер. Последним, что он увидел, было моё перекошенное лицо в чужой крови, и кирпич, летящий ему в голову. Бросок вышел сильный, с нескольких шагов даже с недавней контузией трудно промахнуться, и он не успел ничего, даже сдёрнуть с плеча оружие. Кирпич ударил его в голову и сбил с ног. Фриц повалился на пол, а сверху уже был я.

Финка входила в его плоть раз за разом. Сначала в оголённое горло. Потом уже в сердце, через шинель, потому что шинель толстая, а в карманах они носят всякую дрянь вроде портсигаров, и нож может застрять в этой дряни. На такой удар я не мог полагаться и оставил его напоследок.

Он затих, так и не вскрикнув.

Сердце колотилось где-то в висках, и голова, подлая, снова поплыла. Адреналин здорово помогал мне все эти минуты, а сейчас растворялся в волне накатившей усталости. Я сел на пол рядом с трупом, привалился к стене, стараясь не торопить себя и отдышаться.

Потом встал и подошёл к окну. Через пустырь, на крыльце дома Лангенау, видны фигуры, и по тому, как они двигались, было видно, что там всё идёт как идёт — ничего не заметили. Никто не всполошился, мой штурм поста прошёл тихо.

Я спустился на второй этаж, к «Светке», лёг за столешницу и приник к прицелу.

Ну, где же ты, обер-лейтенант?

Цапля должна была выйти курить, и я держал в прицеле крыльцо.

И тут на втором этаже брезент в третьем окне от угла дёрнулся и отлетел в сторону. Там был кабинет Лангенау, это я запомнил, когда приходил за Ванькой.

Кто-то сорвал занавеску изнутри. В проёме открылась комната, и в глубине её стояли двое. Я перевёл прицел на ближнего. Он повернулся, на плече блеснуло серебро витого погона. Полковничьего погона.

Лангенау-старший!

Это как молния мелькнуло у меня в голове, а палец уже сам выжимал спуск.

Бах!

Полковник на секунду замер. А потом, словно нехотя, завалился под окно.

И тут же к нему через всю комнату метнулась вторая фигура, так быстро, что времени на прицеливание почти не было. Я не раздумывал, кто это. Я нажал на спуск, пока цель не исчезла.

Бах!

За миг до выстрела человек успел пригнуться, будто предвидел, что я снова буду стрелять. И пуля ушла мимо.

Всё! Уходим! — приказал я сам себе.

Полковника я прихлопнул, это ясно, ведь пуля пробила грудь где-то в районе сердца. С такого расстояния она прошивает тело насквозь.

Пока я сбегал по ступеням, от дома Лангенау уже доносились крики.

Больше двух десятков верных Фогелю заключённых бросились на ближайших конвоиров одновременно. Охрана не сразу поняла, что началось. Всё это время заключённые беспрекословно выполняли команды и ходили на работы, и теперь несколько секунд ушло только на то, чтобы понять, что это нападение.

И вот те спускали собак и сдёргивали с плеч карабины. Овчарки с рыком и лаем рванули вперёд.

Люди Рудольфа знали, что делать. Несколько вечеров подряд они сходились в дальней части барака и разбирали план по шагам: кто каких охранников берёт на себя, кто перехватывает оружие, кто занимается собаками. Повторяли, пока каждый не затвердил свою задачу.

Левая рука у каждого была замотана ремнями и тканью. Штайн сразу предупредил, что от собачьих зубов такая обмотка удержит ненадолго. Расчёт был только на то, что пёс вцепится в выставленное предплечье и замешкается на нём несколько секунд. За эти секунды надо было успеть ударить правой.

И сейчас в ход пошло всё, что удалось тайком собрать и заточить за последние недели: обломок штыка с самодельной рукоятью, длинный гвоздь, посаженный в деревянный черенок, заточенная почти до остроты шила отвёртка.

Клаус страшно боялся собак и всё-таки приготовился принять бой вместе со всеми. Левая рука была, как и у товарищей, обмотана куском брезента, заточка легла в правую. С собаками должны были разбираться другие, но чёрная с жёлтыми глазами овчарка понеслась прямо на него, и всё, чему учил Штайн, разом вылетело из головы. Вместо того чтобы выставить предплечье, Клаус закрыл лицо обеими руками.

Пёс ударил его в грудь и повалил на землю. Клаус закричал. Овчарка рвалась выше, к горлу, щёлкала зубами у самого лица, и тёплая густая слюна летела ему на щёки.

Подоспели двое ближайших заключённых. Один с размаху ударил собаку сапогом в бок, второй схватил обломок кирпича и несколько раз опустил ей на голову и спину.

Овчарка взвизгнула и отскочила в сторону. Попыталась подняться, но задние лапы уже не держали. Поскуливая, она поползла прочь.

Клаус вскочил, и ему стало стыдно за первую растерянность. Рядом один из конвоиров уже вскидывал карабин. Клаус бросился на него, и тот не успел выстрелить. Заключённый обеими руками схватился за карабин и рванул ствол в сторону.

Ефрейтор ругался и дёргал карабин к себе. Они сцепились, толкая друг друга, потом оба рухнули на землю. Конвоир оказался сверху и попытался выдернуть оружие из рук Клауса.

Тот не отпускал.

Когда немец наклонился слишком близко, Клаус вцепился зубами ему в щёку. Ефрейтор заорал и дёрнулся назад. Пальцы разжались. Он откатился в сторону, и кто-то его уже пинал по голове.

Клаус подхватил карабин и вскочил. В нескольких шагах другой охранник стрелял по заключённым. Клаус наспех прицелился и нажал на спуск. Охранник упал.

Со всех сторон загрохотали выстрелы. Конвоиры стреляли почти в упор по перемешавшейся толпе, и несколько человек упали.

Завязалась рукопашная схватка. Люди Фогеля уже были рядом с дальней охраной. Один вцепился в ствол автомата и рванул его в сторону, второй повис на ремне, третий ударил конвоира отвёрткой в бок. Охранник потерял равновесие, его сбили с ног, и автомат оказался в руках заключённых. Тут же из него ударила очередь, и ещё один охранник упал.