Я отличал Шуйского благодаря алому плащу, и видел, как он прёт вперёд, как вокруг него сомкнулись телохранители, как он пропал, вынырнул снова, и как за ним, по вскрытой бреши, идут московские сотни.
Но даже так центр врага держался.
Они дрались так, будто за спиной у каждого стояла его мечеть. Так прошёл час. Или два. Во время сражения время чувствуется иначе.
Хасан тем временем стоял на месте.
Я смотрел на овраги, туда, где стояли семь тысяч Хасановского войска. И они не шли на подмогу, как и не шли на Ярослава. В какой-то момент я увидел, как от ставки Муртазы к войскам Хасана прискакал всадник, и Хасан отправил две тысячи в центр.
Таким образом он избавился от тех, кому не доверял. По крайней мере я истолковал этот шаг именно так.
Ярослав стоял тоже. Тогда как основное войско проливало свою и чужую кровь.
Белый бунчук стоял на вершине бугра. И чёрный рядом с ним. Под ними, на вершине, сидели на конях двое, в окружении своих, и смотрели вниз… на резню, на то, как тает их лучшая конница. Муртаза и Шейх-Ахмед. Они стояли на вершине, потому что оттуда было видно всё.
Они увязли. Всё, что у них было, они бросили в бой. Оголить левый фланг и отправить в центр, значило бы для них полный разгром. Мы бы просто захлопнули клещи. И они это понимали, поэтому не трогали Хасановы тумены.
Вот только следующего шага они, судя по всему, не могли представить себе и в страшном сне.
Запел горн, он раздался с левого края. И бунчук Хасана, которого не было, вдруг появился.
Его подняли, чёрный с зелёным, так, чтобы видели все и опустили до земли.
И пять тысяч тронулись.
Они пошли вправо, мимо Ярослава, вдоль оврагов, вдоль бугра, туда, где стоял чёрный бунчук Шейха и где за ним, на вершине, стояли двое. Они шли быстро, набирая ход, и когда они подошли на полсотни саженей к спине ордынского строя, над ними поднялся крик, и его услышали на всем поле битвы.
— МОСКВА!
— МО-О-ОСКВА-А!
После чего пять тысяч ударили в спину своим.
— Не может быть, — сказал стоявший рядом Оболенский. — Не может быть.
Я ничего не ответил и смотрел на вершину бугра.
Там, наверху, Муртаза и Шейх-Ахмед всё поняли. Видели, как их брат ударил в центр.
Братья повернули коней и погнали их прочь от резни.
Как нельзя вовремя ко мне прискакал княжич Бледный.
— Ярослав! — крикнул я. – Бери три сотни курмышских и приведи мне ханов, живыми или мёртвыми, нельзя им позволить уйти в степь.
— Понял! — крикнул он и три сотни курмышских снялись с места у стяга и понеслись вдогонку.
Тем временем на льду, у гуляй-городов, шло добивание врага.
Сражение, к которому я так долго готовился вскоре подойдёт к концу. Но его исход уже был понятен.
ПОБЕДА!
Глава 12
Меньше часа понадобилось, чтобы любое сопротивление прекратилось. Кто-то бросил саблю на лёд и сел рядом с ней. Кто-то поднял руки и что-то кричал по-своему, надрывая горло. А кто-то просто лежал и уже ни на что не претендовал. У оврагов ещё рубились отдельные кучки, но это были уже не отряды. Это были люди, которым некуда бежать, и добивали их без спешки, обходя с двух сторон.
Ко мне вернулся Шуйский.
Плащ на нём был уже не чисто алый, а весь в бурых подтёках. Алексей спрыгнул с коня, и посмотрел на меня.
— Всё, — сказал он.
— Вижу, — ответил я и тут же спросил: — Какого хрена ты полез в гущу сражения? Что, сына заделал можно и помирать? Ты воевода или кто?
— Дмитрий, я…
Я перебил его.
— Головка от… — обрубил я уже себя на полуслове. Хоть Алешенька не знал этого выражения, но по моей интонации легко было понять, что ничего хорошего я сказать не собирался.
Спас его подъехавший Кара-Булат. Мурза сидел в седле, левый рукав халата у него был распорот от плеча до локтя и под ним белела тряпица. Он поймал мой взгляд и отмахнулся.
— Стрела. По мясу прошла.
— Покажешь Фёдору.
— Хорошо покажу. Но с такой раной мои оташы* справятся.
(Оташы — целитель, который активно использовал травы и растительные средства.)
— Лучше моим. — И чуть подумав добавил: — Весной пришлёшь мне двадцать молодых людей, которым интересно врачевание. Возьмут их в Александрийск учить.
При этом про себя подумал, что придётся усилить охрану промышленного района.
Холмский-младший приехал последним. Отцовский шлем он держал в руке, и над правым ухом на шлеме сидела вмятина с кулак. Семён посмотрел на неё, потом на меня, и убрал шлем за спину. Будто мне не следовало видеть, насколько близко с ним прошла старуха с косой.
Ива держалась за моей спиной.
Она не сказала ни слова с той минуты, как ударил Хасан. Стояла у стяга, как я велел, и смотрела на сражение, куда я её не пустил. Сейчас она пристроилась позади, шагах в пяти, и когда я оборачивался, отводила глаза. Обиделась.
— Едем, — сказал я.
И мы выехали на поле.
На льду тут и там разлились большие кровавые лужи. За гуляй-городами, там, где вражеские войска вломились в деревянные крепости, образовалось небольшое озерцо замерзающей крови с чёрными пятнами и с вмороженными в него обломками. Кони шли осторожно, переступая через то, что лежало. Мой Барс фыркал и косил глазом. Даже ему видеть такое не нравилось, что уж говорить про меня.
Тела лежали вповалку. Кони и люди, свои и чужие, и разобрать, где кончается один и начинается другой, можно было только по одежде. Куяк или кираса. Малахай или шапка. Больше ничем.
Я объехал ряд гуляй-городов. От четвёртого осталась кучка досок и пушка, которую уже принялись вытаскивать из-под обломков. Остальные девять стояли, обросшие стрелами, как ежи. Щиты в трёх местах были проломлены, но не насквозь.
Ратмир вышел из среднего города мне навстречу. Лицо чёрное от пороха, только глаза белые.
— Сколько? — спросил я.
— В городах сорок один убитыми. Раненых больше. Как посчитают, доложу.
— Хорошо, доложишь позже.
Он кивнул и пошел раздавать команды.
Мы поехали дальше, влево, туда, где у оврагов весь бой простояли нижегородцы.
Ярослав ушёл с тремя сотнями курмышских за ханами, и новостей пока не было. Но я направился к нижегородцам не просто так, а потому что они почти не участвовали в сражении. Четыре тысячи и ещё тысяча из моего резерва. Пять тысяч человек, которые смотрели, как режут других, и не выпустили ни одного болта. Кони под ними не устали. Руки не дрожали. Сабли были сухие.
В общем, я видел перед собой свежие силы.
Сотники увидели меня и подтянулись. Один выехал вперёд, поклонился в седле. Имени я не помнил, а спрашивать сейчас было не время.
— Слушай меня, — сказал я так, чтобы слышали задние. — Сегодня вам повезло, и вы весь день стояли. Теперь работать будете, потому что остальные на ногах не держатся.
Никто не возразил. Они и сами понимали.
— Первое. Раненых сводить к лекарским саням. Наших первыми. Кто сам идёт, пусть идёт, кому помочь, помогите. Кто не встаёт, несите на щитах, по двое, и не трясите. Ордынцев с белой тряпицей на левой руке тоже к лекарям, во вторую очередь, после наших. Это люди Хасана, они за нас дрались. Кто их тронет, ответит мне.
— А без тряпицы? — спросил сотник.
— Без тряпицы, кто живой — разоружить. Сабли, ножи, луки, колчаны в кучу. Сгонять к яру, вон туда, под откос. Ставить оцепление в два ряда. Кто дёрнется, бить. Кто побежит, стрелять. Но без нужды не резать… они ещё пригодятся.
Сотник кивнул.
— Второе. Мёртвых ордынцев без повязок обдирать. Всё железо, серебро, сбрую, оружие сносить в центр, туда, где стоял стяг. При куче поставить сотника и двух десятников со счётом. Кто утаит хоть перстень, тому плеть при всём войске.
