Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел

Твою мать, да не моя это вина!

Зажмурившись, я потер щеки ладонями, встряхнулся и вошел в княжескую горницу, сгоревшую крышу которой успели заменить натянутой изнутри тканью шатров. Преобразили Государевы слуги и остальное, нашлепав на закопченные стены и очищенный от углей пол ковров и заменив мебель на «походную».

На лавке у левой стены сидел укутанный в одеяло мужик лет сорока с мокрой русой бородой и волосами. Их отмыли, но лицо не получилось — на щеках и лбу следы копоти. Пустой взгляд направлен в ковер на противоположной стене — тяжело пришлось боярину Федору Михайловичу, которого спасла подклеть. Спасла, но не без цены — очень много страха пережил, и даже с молитвой это не проходит бесследно.

Там же, слева, на другой лавке расселись понурые — а как в сожженном дотла городе радоваться? — Захарьины-Юрьевы и Курбский. Напротив — тихо шепчущий молитву Сильвестр и Иван Михайлович Висковатый. Полный набор «полевого политико-дипломатического штаба» за минусом оставшегося в Москве «на делах» Адашева. Получается, я пришел предпоследним.

— Садись к нам, Гелий Далматович, — заметил меня Висковатый.

Любит меня глава Посольского приказа, ценит за глобальное видение исторического процесса и знания обо многих народах Земли. Поверхностные, но у него и таких раньше не было. Ну а мне Иван Михайлович просто симпатичен.

Местничество в такой ситуации и таком составе теряет силу, поэтому я подошел к правой лавке и остановился около Сильвестра, с поклоном попросив:

— Благослови, батюшка.

Дополнение к благословению Силуанову не помешает — очень на душе сейчас тяжко.

Новость о том, что Сигизмунд после своего ублюдочного поступка не уплыл в Киев по Днепру, а встал лагерем под Любечем, прибыла к нам четыре часа назад. Сейчас уже вечер, солнышко вот-вот начнет опускаться за горизонт, и час назад прибыл гонец от Сигизмунда, послушать которого мы сейчас и собрались.

— Государь далее идти хочет, — шепнул мне Висковатый.

Не про битву грядущую и не про Киев слова сии, и больше всего мне сейчас хочется иронично всплеснуть руками «Ну еще бы он не хотел!».

— Государь наш хорошо знает, куда повернуть силу, — вздохнул я вместо этого. — Крепко укреплением Руси и выгрызанием достойного для нее места в большом мире озабочен.

Висковатому хватило этого завуалированного «попробую с ним поговорить». Хорошо понимает Иван Михайлович, с какими врагами придется столкнуться, если «настоящая» Европа поймет, что удобная польско-литовская прослойка более не ограждает их от подозрительно быстро набравшей силу Руси — непреодолимую регионально, никчемную абсолютно.

Царь вошел почти сразу после моего ответа Висковатому. На лице его лежала глубокая тень, и я знаю, что он даже сейчас, про себя, молится о милости к душам сгоревших людей. Людей, которых уже считал своими. Вот для него точно Астрахань «совсем другое». Здесь — не «сжег врагов и их семьи в назидание». Здесь — «враг сжег тех, кого мне самим Господом доверено защищать».

Не заметив наших поклонов, Царь в покрытых копотью сапогах широким шагом добрался до трона и коротко велел слугам:

— Ведите поляка.

Гонца в самом деле по плану должны «вести». Вести через выжженный город мимо разгребаемых завалов и спасенных из-под них мертвых и едва живых людей. Через превращенный в пункт сбора и оказания первой помощи двор детинца. Через его воняющие гарью коридоры. Государь хотел показать «поляку» и через него Сигизмунду, что сжечь Чернигов можно, но невозможно помешать Руси установить здесь порядок.

Красиво, в вишнево-золотые цвета одетый гонец в плаще и шапке с пером не удостоился формального представления: дружина из сопровождения просто открыла дверь и буркнула «туды иди». На высоту гордо задранного подбородка и отказывающиеся смотреть на окружающую его реальность глаза это, разумеется, совсем не повлияло. Сократив свою часть дипломатического регламента, гонец отвесил Государю земной поклон, получил в ответ сухое…

— Говори, добрый молодец.

…И взялся за работу:

— От имени короля Речи Посполитой, короля польского и великого князя литовского Сигизмунда передаю слово его королевской милости, — сообщил он профессионально-пафосным тоном и заявил. — Король не желает более жечь города!

Ковры и ткань на потолке впитали голос гонца без остатка, но последняя его фраза болезненным эхом царапнула по самой душе. Гуманист у нас Сигизмунд, «более жечь» не желает. Уверен — не ложь сие, просто дело тут не в желании-не желании, а в политической целесообразности. Один Чернигов в качестве акции устрашения экзистенциального врага шляхта поймет, а на втором сожженном городе невольно задумается — «а не мои ли владения Его Величество сжечь изволят в следующий раз?».

— Король скорбит о пролившейся христианской крови, — продолжал гонец. — Но война есть война, и всякое промедление лишь множит страдания невинных. Посему король желает положить конец разорению земель и предлагает решить дело честно, в поле, оружием против оружия.

Красивые слова из уст красивого гонца своей неуместностью здесь и сейчас словно рвали ткань самой реальности, силясь смешать несмешиваемое.

— Король ждет Великого князя Московского на Днепре, у Любеча. Там, на поле великой битвы прошлого, решится, кому владеть этой землей по Воле Господа! — закончил «передачу» гонец.

Как обычно, право Ивана Васильевича зваться «Государем всея Руси» Сигизмунд ставит под сомнение.

— Приду, — буркнул Государь, и гонец от греха подальше поспешил свалить, не забывая об уважительных поклонах. — Ступай, князь, — обратился Царь к Курбскому. — Готовь людей. По плану выступаем, недаром о Любече и битве в полях мыслили.

— Да, Государь! — подскочил со скамьи Курбский.

План Сигизмунда был очевиден и напрямую продиктован выбранным им полем битвы. Физически, ландшафтом — не встать на высоком правом берегу Днепра, развернувшись фронтом от реки и имея её слева (если смотреть от нас) и в тылу, смог бы только полный кретин. Ну или уверенный в плане, своем войске и пригляде Господа Иван Васильевич.

Поляки встали великолепно: левый фланг прикрыт Днепром, который частично защищает и тыл. Справа их «подпирает» труднопроходимая местность: овраги, болотца и леса. Перед польскими позициями — пологая нисходящая ровная местность, идеальная как для собственной атаки, так и для отражения атакующего врага. В числе прочего — огнем пушек, ручного «огнестрела» и катапульт. Пристрелянных пушек и катапульт — фора по времени у врага была значительная.

Наш левый фланг тоже прикрывает Днепр — не рекою, но поймами и болотистыми протоками. Пролезть можно, но очень не хочется. Правый наш фланг подпирают леса и овраги. Там пролезть тоже можно, и увереннее, чем слева, поэтому там, под прикрытием лесов и оврагов, расположился классический «засадный полк».

Ночью, к началу которой мы сюда прибыли, поле боя выглядело не так: скрытое туманом, тихое, с далекими, едва различимыми пятнами самых больших костров в польском стане. Нормального полевого лагеря разбивать не было смысла. Пока способная к этому часть воинов отсыпалась после марша, инженерные войска и мои обозники впахивали как проклятые.

Прежде всего — геометрия. Специально обученные люди Курбского споро объехали поле, разметив контуры будущих работ. Дальше — лопаты. У меня был огромный искус еще тогда, в Крыму, когда армия и «инженеры» по древнему принципу «чем бы солдат не занимался…» всю зимовку в Крыму подвергались бесчеловечной муштре, посоветовать Курбскому нормальные окопы с посаженными в них стрельцами, но благоразумие вовремя взяло верх: какие, к черту, окопы? Разве что конница вражья копыта переломает.

Но лопаты и без окопов неотъемлемая часть армии: землекопы усердно пахали, образуя неглубокие «рвы» для установки в оные «стационарных» щитов-павез, колес телег «гуляй-города», сотен предусмотрительно заготовленных рогатин и древесных «ежей».

Параллельно, на правом фланге, подбирался поближе к врагам «засадный полк», а в арьергарде поднимались в небо пара первых, наблюдательных шаров. Все еще нет у меня оптики, как и миллиона других важных штук, требующих дать мне спокойно посидеть в Мытищах годик-другой! Спасибо Ивану свет Васильевичу за геополитические амбиции! Ишь ты, дальше он идти хочет!