— За красоту, — сказал я утвердительно, без вопроса.
— В общем, да. Спасибо за комплимент.
— Это не комплимент. Это факт.
Она помолчала. Затем сказала с заметным вызовом:
— О чем ты думаешь? Была ли этой самой? Была. Подстилкой. Не знаю, как справилась. Сперва сдохнуть хотелось. Думала: вот сейчас петлю сделаю и… Однако, привыкла. Как-то отключалась. Как будто не со мной, и ладно.
Наверное, в темноте ей это легче было говорить. А я и не думал осуждать ее. Кому, как не мне знать, что такое разведка-контрразведка.
Видимо, это было главное усилие, которое ей пришлось сделать над собой. Дальше пошло легче. Она рассказала, что в декабре сорок первого увидела условный знак на стене дома, и вскоре встретилась с Матвеевым.
Тот сообщил, что им поручается ответственное и очень сложное задание: ликвидировать городского голову, паскудного немецкого прихвостня Шефановского. Как минимум. А максимум — генерал-лейтенанта Фридриха Густава Бернгарда, командующего тылового округа 2-й танковой армии. И скупо пояснил:
— Не только мы с тобой, конечно. Несколько групп. Подстраховка.
Вера поняла, что начальник сказал далеко не все. Но вопросов задавать не стала. Начали подготовку.
Тогда она и освоила множество тонкостей шпионского ремесла. Стрелять сквозь одежду; вскрывать замки подручными железками; вести наблюдение на улице и проверяться, не следят ли за тобой; ходить бесшумно; менять внешность; не оставлять никаких следов пребывания в помещениях; использовать в порядке самообороны любой предмет, типа тарелки или дамской шпильки… Куча премудростей! До Бернгарда, правда, было далеко, но к Шефановскому уже подбирались.
Но все внезапно сорвалось.
Как, почему? — этого Вера так никогда и не узнала. Подпольщики, готовившие покушение, были схвачены. Дело засекречено. Сама Вера лишь слышала мутные сплетни, шепотком блуждавшие по управе. Сама она провела две недели «на лезвии бритвы», каждую минуту ожидая появления жандармов…
Однако, обошлось. Но с тех пор она не видела Матвеева, а больше в системе госбезопасности никого не знала. С приходом Красной Армии она ждала, что на нее выйдут, но ее лишь потрясли, как сотрудницу управы, ничего предосудительного не вытрясли и отпустили с миром. Если не считать анкетного клейма «проживала на оккупированной территории» — но таких ведь были миллионы.
Тем не менее, в Брянске оставаться Вера не захотела. Все-таки слишком многие помнили ее при немецкой власти. Почему Псков? Во-первых, подальше от Брянска, а во-вторых, здесь тоже тысячи таких же, с тем же анкетным минусом. Все-таки легче среди них.
Пока шел этот монолог, мой мозг работал, как кочегар на паровозе.
— Так что же получается, — рассудительно сказал я, — никаких подтверждений твоей работы в подполье?
— Никаких, — подтвердила она. — Почему? Думала, конечно. Скорее всего, Матвеев не успел оформить, передать… Ну, осень сорок первого — помнишь, что творилось. А при немцах успел все уничтожить. Чтобы следов не было.
— А здесь?
А здесь Шаталова, очутившись в Горкомхозе, быстро уловила нечто в Щетинине. Сыграла с ним по-женски. Клюнул. Влюбился по уши. Прочее было делом техники. Выйти на шпионскую сеть, погрузиться в нее, выявить ее щупальца…
Я вспомнил намеки покойника Христофорова.
— Послушай, но ведь с твоим-то шармом — какой-то там замнач отдела это же не твой уровень. Мелкая рыбешка! Умные же видят этот диссонанс. Это не подозрительно?
Она негромко рассмеялась:
— Умные видят, что ко мне клеится зампред Облисполкома. Уже приглашал на работу в штат. Но трусит. И хочется, и колется.
— И мама не велит… Женатый?
— Конечно. Слушай, Володя! Можно так? Давай честно: я ведь вижу, что никакой ты не американский агент. Ты вскрываешь эту шпионскую сеть. А я почти всю ее знаю! И я по-прежнему наш разведчик. Я дала присягу. И это не пустые слова. Правда…
Тут она запнулась, а я мгновенно сомкнул все, что бешено работало во мне во время ее рассказа.
И вновь очутился на распутье.
Интуиция и разум потянули в стороны, как лебедь и рак из басни. Разве что щуки не хватает.
С одной стороны — я ей верю. Вот верю, и все тут! Это многолетний опыт, он как свет фар в ночи, он видит истину.
Но разум, логика! Они шептали мне, что это может быть опять проверка. Хитроумный ход со стороны противника. Все эти сказки о Брянском подполье, о потерянной связи с НКВД. Все ради того, чтобы поймать меня на каком-нибудь проколе. Вдруг поверю? Поведусь! Тогда пиши пропало. Раскололи.
Она как будто угадала мои мысли.
— Не веришь? Понимаю. Я бы тоже постереглась.
— Погоди, — перебил я.
Как проверить ее? А вот как.
— Слушай, а ты знаешь, я ведь пробил крота. Того, кто у вас стучит в МГБ.
— Да черт с ним, — нетерпеливо сказала она — Это уже неважно. Тут другое…
Вот тут я ей поверил. Вряд ли возможно так сыграть! Если бы она в самом деле была шпионка, она бы от такого известия запнулась бы. Хоть на секунду. Хоть на полсекунды! Но это ее даже не задело.
Ладно! Поверим. Всего не предусмотришь. В случае чего — действуем по обстановке.
— … ты можешь мне не верить. Согласна. Но я вот что тебе скажу…
Она ушла, а я остался и никак не мог заснуть. Чертыхался, ворочался, давно миновала полночь, утром на службу, а я все не спал.
Не давало уснуть то, что она сказала напоследок. Это ведь походило на правду, я тоже успел подумать в этом направлении… Похоже, похоже! Значит, проверим.
Не заметил, как уснул. Утром чуть не проспал. Помчался, как ошпаренный — мне надо было перехватить Кудрявцева до входа в Управление.
Успел. Впрочем, он тоже явно искал этой неофициальной встречи.
Мы остановились за углом метрах в двухстах от входа.
— Посадили этого на поезд? — негромко спросил я.
— Да. Общий жесткий вагон до Москвы. А там на все четыре стороны.
— Хорошо. Никто не видел?
— Нет! Ничего подозрительного. Я смотрел в оба.
— Хорошо, — повторил я. — Вот что, Иван… Я вчера, наверное, слабину дал. Но не смог, понимаешь?
— Да что вы! Конечно, понимаю. Служба службой, но мы же люди.
— Рад, что ты меня понял. И начальству — молчок. Придет время, скажем. Ты, главное, Боровкову внуши.
— Да уже вчера вдолбил, чтобы рот на замке держал. Но вот что: ведь рано или поздно спохватятся? Жена этого Синельникова: муж пропал! В милицию побежит.
— Да очень просто: почуял, что вокруг него тучи сгущаются, что угодил меж двух огней. И смылся. Да, объявят розыск, начнут искать. И найдут, наверное. Но не скоро. Нам до того времени надо будет всю резидентуру взять. За это нам мелкие грехи простят.
— Понял. А с запиской что?
— О ней тоже пока молчим. Вот, смотри.
В записке печатными буквами значилось:
ЖДИ. ПРИДЕМ НА ВЫРУЧКУ. СВЯЗЬ ЧЕРЕЗ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА.
Кудрявцев в задумчивости почесал лоб:
— Так ведь эта линия нам теперь уже без надобности?
— Пока так, а дальше посмотрим. Ты не бойся, без работы не останешься! Ты этот военно-строительный батальон знаешь?
— Ну, не особо. Специально им не занимался. Хотя не помешало бы! Состав там тоже тот еще! Бывшие пленные, штрафники. Западная Украина, западная Белоруссия. Короче, публика темная.
— Вот-вот! Прямо питательная среда. А Суркова знаешь?
— Нет. Так детально не вникал.
— Теперь вникай. Все об этом Суркове. Но так, чтобы он и ухом не повел! Чтобы и пылинки подозрения у него не возникло.
— Сделаем, не вопрос.
— Вот этим и займись. А с начальством я сам решу.
Первым делом я заглянул к Покровскому:
— Разрешите, товарищ подполковник?
— Входи. Есть новости?
— Да.
…Выслушав, подполковник задумался. Долго, не мигая и молча смотрел на меня.
— Значит, говоришь, путем оперативных мероприятий?
Я кивнул.
— Это Шаталова у тебя — оперативное мероприятие?
— В основном.
— Темная личность. Ну да ладно. Значит, считаем, что две крупные рыбы у нас есть: Щетинин и Сурков. Так?
