— Разумно. Но жар снижать будем.
Бельская появилась через десять минут с распущенными волосами, заплетёнными на ходу в толстую косу. На ногах у неё были мужские сапоги, халат застёгнут не на все пуговицы. Сон исчез с лица, едва она увидела показания.
— Где боль?
— Не боль. Жар внутри. По тем же линиям.
Она не стала включать серебряный диск. Положила руки на грудь и живот, закрыла глаза. Андрей почувствовал мягкое давление, которое не входило в него, а словно слушало поверхность.
— Фон принимаете быстрее, чем днём, — сказала Бельская. — Организм тратит энергию на свежую рану и перестройку. Анна Павловна, солевой раствор, глюкозу, охлаждающую пластину на затылок. Никакого прямого отвода.
— Можно просто укол? — спросил Андрей.
— Можно. Но ваши лекарства я не знаю, наши на вас ещё не проверяла. Начнём с воды и охлаждения.
Ему дали пить сладко-солёную смесь, мерзкую до знакомого чувства. На затылок легла пластина, от которой веяло как от открытого холодильника. Бельская сидела рядом и каждые пять минут считала пульс.
— Это из-за вашей пробы?
— Частично. Проба была в безопасных пределах для обычного взрослого.
— Я не обычный.
— Теперь уже очевидно.
— Значит, ошиблись.
Она ответила не сразу.
— Да.
Ни оправдания, ни попытки переложить ответственность на неизвестную физиологию.
— Хорошо, — сказал Андрей.
— Что хорошего?
— Врач умеет признавать ошибку. Полезное качество.
— Если вы умрёте, оно вам не поможет.
— Пока не собираюсь.
— Это не волевое решение.
— Иногда волевое.
К четырём температура снизилась до тридцати восьми. Горячие линии растворились в общей ломоте. Бельская велела взять кровь; Анна проколола палец тонкой серебряной иглой и собрала несколько капель в три капилляра. Один сразу потемнел у края.
— Реакция на фон, — сказала она.
— У всех так?
— У всех, только рисунок разный. Ваш впервые вижу.
К рассвету Андрей задремал. Ему снилась не Африка, а корабельная тревога. По коридорам большого противолодочного корабля шла вода, красные лампы мигали, громкоговоритель требовал занять пост боевые посты. Он бежал к отсеку, но двери имели медные полосы и не открывались без светящейся ладони. За каждой переборкой оставались его люди. Он называл фамилии, а голос отвечал: «Таких ещё нет».
Проснулся он сидя, с руками на краю кровати.
Анна держала его за плечо.
— Андрей Сергеевич. Вы в лазарете. Двадцать шестое сентября.
— Знаю.
— Скажите вслух.
Он сказал. Потом назвал базу, Империю и государя. Только после этого она отпустила.
— Кричал? — спросил Андрей.
— Нет. Приказы отдавали.
— Что именно?
— Закрыть клинкет, подать аварийное питание и не бросать кого-то по фамилии Костин.
Он лег обратно.
— В историю болезни не надо фамилию.
— Уже не помню.
Утром Бельская принесла результаты анализов. В крови появились микроскопические изменения, которые она называла манной поляризацией. У обычного ребёнка процесс занимал месяцы; у Андрея первые признаки возникли за сутки.
— Это хорошо или плохо? — спросил он.
— Быстро — не значит хорошо. Ваш организм мог прийти из среды, где фон почти отсутствует. Здесь даже в спокойной зоне он получает постоянное воздействие. Как человек, всю жизнь проживший в темноте и вышедший на солнце.
— Сгорит?
— Или привыкнет. Я предпочитаю второй вариант, но предпочтение не является методом лечения.
Она запретила серебряный диск минимум на трое суток, назначила питание шесть раз в день, воду с солями и короткие прогулки по коридору. Любые магические воздействия рядом с палатой требовалось отмечать в журнале.
— А часовые с этими руками? — спросил Андрей.
— Барьерная техника Ладожина слабая. В обычном состоянии не повлияет. Пусть не разворачивает щит возле двери.
— Он пытался посмотреть.
— Уже получила его письменное обещание больше не пытаться.
— Добровольно?
— После разговора со мной.
Андрей представил этот разговор и решил, что слово «добровольно» можно принять.
— Когда выпустите из комнаты?
— После окончания жара и решения командира базы.
— А допрос?
— Человек из Петербурга прибыл в Архангельск и будет здесь к вечеру. Гребнев уступил ему первый разговор.
— Канцелярия?
— Да.
— Нервная школа?
— По официальной карточке — слабый практический допуск. Но вы правильно делаете, что спрашиваете.
Она вручила ему лист. На нём перечислялись фамилии тех, кому разрешался доступ к медицинской карте: Бельская, Гребнев, Ярославцев. Напротив каждой стояла подпись.
— Ваша бумага против государства, — сказала доктор. — Сохраните копию.
— В моём мире пациенту пришлось бы ещё подписать согласие на обработку данных.
— Не знаю, что это, но звучит как отдельная пытка.
— Примерно.
За окном над базой поднималось бледное северное солнце. На плацу сменялся караул. Голоса команд звучали чётко, привычно, и Андрей на секунду поймал себя на желании проверить строй.
Он больше не спорил с существованием этого мира. Теперь приходилось решать, как в нём жить.
Бельская собрала бумаги и задержалась у двери.
— Сегодня на вопросы следователя отвечайте честно. Но если станет хуже, прекращайте разговор. Это тоже приказ.
— Вы не мой начальник.
— Я ваш врач.
— Хуже.
Она ушла, не скрывая довольной улыбки.
Андрей снова коснулся старого рубца. Тот оставался тонким. Ночной жар был не сном, двойной рисунок — не ошибкой прибора.
На тумбе лежала оставленная ею копия допуска. Три фамилии и пустое место внизу, куда можно было вписать следующую по приказу. В собственном времени он привык к медицинским картам, электронным базам, секретным формам и людям, уверенным, что подпись защитит сведения. Здесь лист пах чернилами, края были обрезаны неровно, но смысл оставался тем же: вокруг него начинала расти система.
Сначала караул составил опись вещей. Потом врач — опись повреждений. Следователь составит опись памяти. Государство ещё не решило, считать его человеком, оружием или происшествием, но уже создавало отдельную папку.
Андрей сложил лист вчетверо и убрал под подушку. Не потому, что боялся кражи. Ему требовалось иметь при себе хоть одну бумагу, где его имя стояло не в кавычках.
В коридоре часовой получил смену. Новый голос назвал номер поста, время и фамилию принявшего. Всё было чужим — форма, год, государь, свет в медных полосах. Порядок сдачи караула был понятен без перевода.
Это успокаивало сильнее лекарств.
Он лёг, прикрыл глаза и стал считать удары сердца. Каждый был обычным. Между ними больше не чувствовалось горячих нитей, только усталость. На сотом ударе Андрей понял, что впервые после берега не ждёт немедленного пробуждения в другом месте. Этот мир удерживал его всерьёз.
Магия существовала. И уже перестраивала его без разрешения.
Глава 7. "Следователь"
Военно-морская база «Святой Михаил», 26 сентября 1890 года
Человек из Тайной канцелярии прибыл в шесть вечера и первым делом отказался видеть Андрея.
Сначала он два часа говорил с Гребневым. Потом отдельно вызвал Ростовцева, Седых, Ладожина, Кудинова и писаря Воронкова. Дважды в оружейную проходили люди с закрытыми футлярами. Один раз Анна Павловна принесла в палату лист и попросила Андрея ещё раз написать своё имя, дату рождения, номера оружия и количество боеприпасов.
— Зачем? — спросил он.
— Почерк сравнивают.
— С чем?
— С вашей подписью на расписке, наверное.
— А если отличается?
— Значит, у вас две руки или два человека.
Она сказала это серьёзно, но уголок рта дрогнул.
В половине девятого Андрею вернули высушенную форму без разгрузки. Портной Ракитин зашил разрыв на левом рукаве тёмной синтетической нитью из ремонтного набора. Стежки были мельче заводских.
