Барин (СИ) - Уленгов Юрий

— Дык вон Мишка-то пришлый верно сказал, барин! Слухи — они ж как пташки! — Ерофеич всплеснул руками. — Вылетели — и поди поймай! Разве ж за ними углядишь?

— Красиво, — кивнул я. — А вот мне интересно: как эти пташки наш частокол перепорхнули? Из-за ворот-то кто их выпустил?

Ерофеич захлопал глазами. Кажется, на этот вопрос заготовленного ответа у него не нашлось.

— Ерофеич, — сказал я. — Давай проще. Без пташек. Как слухи дальше деревни ушли?

— Ну… — он замялся. — Мож, через коробейника. Мож, ещё как…

— Какого ещё коробейника? — я непонимающе посмотрел на Ерофеича.

— Дак есть у нас один, Гордей. Из вольных. Катается между деревнями с сынками, значится, на свой страх и риск, скупает всякое, меняет на разное. Мы ему шкурки сдаём, что Григорий добывает. Ну и соли берём, когда есть, иголок, ниток, того-сего…

Интересно. То есть, в разгар мертвяцкого мора между деревнями катается вольный торговец. Либо отчаянный, либо безумец, либо заработки настолько хороши, что стоят риска. Впрочем, кто-то же должен — без такой вот мелкой торговли деревни не то чтобы умерли, но жить в них стало бы значительно тяжелее.

— А почему я его никогда не видел? — спросил я.

— Дак он к нам обычно и не заезжает, барин. На перекрёстке ожидает, что по дороге в паре вёрст. Ему к нам ехать — крюк, да и прибыли мало, деревня-то маленькая. Проще на перекрёстке обождать, мы сами к нему выходим. Когда мальчишек посылаем, когда из баб кого с ними отправляем…

Я на секунду прикрыл глаза.

— Мальчишки с бабами, значит, да? Пара вёрст, за частоколом. Через лес, где мертвяки бродят. Правильно понимаю? Ничего не упустил?

— Ну мертвяки, ну бродят. Дык что ж теперь, барин? — Ерофеич, кажется, даже обиделся. — Не жить, что ли? Вы уж не обессудьте, но мы и до вас так жили и сейчас продолжаем. Крутиться-то как-то надо. Соль сама себя не купит. Да и Гордей днём ездит, на дороге-то днём не так опасно, мертвяки днём вялые, вы и сами знаете…

Я знал. Ещё я знал, что «не так опасно» и «безопасно» — это две очень разные вещи, и что любого мертвяка, даже вялого, мальчишке двенадцати лет от роду хватит за глаза. Но ещё я понимал, что Ерофеич был прав: до моего приезда деревня как-то жила, торговала, крутилась, и если я сейчас всё это запрещу — лучше от этого никому не станет. Только злее будут. Но порядок навести придётся. Хотя бы мужика приставить вооружённого, или мальчишкам поджигу выдавать… Впрочем, это потом. Сейчас разговор не об этом.

— Ладно, — я отодвинул кружку. — С коробейником потом разберёмся. Сейчас мне другое интересно. Вот эти песни, что мне Мишка сейчас пел, про фартового, заговорённого, про то, что мертвяки боятся… Это он откуда взял? Что именно люди говорят?

Ерофеич помолчал. Потом, будто решившись, выпрямился на лавке и посмотрел мне в глаза — прямо, без обычного своего юления.

— А вы и вправду хотите знать, барин? Или мне лучше помолчать?

— Говори.

— Ну так, а вы сами посудите, — Ерофеич заговорил иначе — тише, серьёзнее, без причитаний и без своего постоянного «дык». — Вы на мертвяков ходите, как на охоту. Рубите их, стреляете, а они вас тронуть не могут. Мельницу зачистили. Заводик — там троих потеряли, царствие им небесное, но вы ж сами-то целёхоньки вышли, а там тварь была такая, что у мужиков до сих пор ноги трясутся, как вспомнят. Люди видят, барин. Люди не дураки. — Он помолчал, набрал воздуху и добавил: — И ещё я вам больше скажу.

Он снова помолчал, будто собирался с духом.

— Вы думаете, я не знаю, куда вы ходили давеча? Думаете, не догадаюсь, откуда все в грязище вернулись, когда к нам Петри людей привёл? Знаю, барин. На Комариную плешь вы ходили. На Ведьмин остров. И люди знают — не все, но кто поумнее, те сложили. И говорят, — тут Ерофеич сглотнул, но голос его стал ещё тише, — говорят, что вы наследие вашей ма…

Он осёкся и прикусил язык. Дёрнув щщекой, Ерофеич торопливо поправился:

— … что вы наследие колдовское на том острове приняли, — закончил он другими словами, глядя в стол. — И что теперь вам мертвяки нипочём.

«Вашей ма…»

Староста не договорил, оборвал себя, но слово уже повисло между нами, тяжёлое, как камень на дне колодца.

Я молча смотрел на Ерофеича, а тот сидел, уставившись в столешницу, и пальцы его подрагивали на коленях от напряжения. Вывел я его на откровенность всё-таки, и староста сболтнул больше, чем собирался. И, кажется, сейчас об этом сильно жалел.

— Ерофеич! Что ты знаешь о моей матери?

В горнице повисла тишина. Даже печь, кажется, перестала потрескивать. Ерофеич медленно поднял голову, и лицо у него было такое, какого я ещё ни разу не видел. Физиономия обычно улыбчивого старосты будто окаменела.

— Барин, — сказал он глухо. — Хоть секите…

— Ерофеич.

— Тайна не моя, и клятву я дал, — голос его стал ровным и твёрдым. — И нарушать я её не стану. Хоть она и покойнику уже дана. Не сочтите за своенравие, барин, но есть обещания, которых нарушать нельзя. Хотите — стреляйте. Хотите — за ворота гоните. А только ничего я вам говорить не буду.

Я сидел и молча смотрел на него. Ерофеич — суетливый, угодливый, причитающий Ерофеич, который ни разу мне не перечил, который бегал, кланялся, юлил и выкручивался, — сидел сейчас передо мной, как камень. Ни один мускул не дрогнул. Глаза смотрели прямо, без вызова, но и без уступки.

Он не врал и не блефовал. Он действительно скорее позволит выгнать себя за ворота, чем скажет хоть слово. Клятва покойнику — для такого, как Ерофеич, это свято. Тут не продавишь.

Знать бы ещё, что это за покойник…

Я помолчал ещё секунду, потом досадливо махнул рукой.

— Чёрт с тобой.

Я встал, подхватил ранец с пола и двинулся к двери. На пороге остановился и, не оборачиваясь, распорядился:

— Бочки, что я привёз, отнести к Кузьме в кузницу. Порох и принадлежности — ко мне в чулан. Дозорам не спать, за новыми мужиками присматривать. Чуть что — будить меня.

Не дожидаясь подтверждения, я захлопнул двери и вышел из избы.

Дверь за мной скрипнула и закрылась.

Снаружи было темно и холодно. Пахло дымом и навозом, где-то за частоколом ухнул филин, и ему из лесу ответил второй. На соседнем крыльце кто-то из валуйковских баб укачивал ребёнка, тихо напевая колыбельную — простую, заунывную, в три ноты, от которой почему-то защемило в груди. Я постоял, вдохнул сырой ночной воздух и пошёл к барскому дому.

Злой и раздосадованный, я шагал по тёмной деревенской улице, и мысли мои беспорядочно кружили, как мухи над навозом. Клятва Ерофеича, колдовское наследие, слухи, расходящиеся, как круги на воде от брошенного туда камня…

Я вздохнул. Как-то слишком быстро всё это происходит. Так, глядишь, не успеешь моргнуть — а в ворота уже церковники с солдатами стучатся. Так дело не пойдёт, но сделанного уже не воротить. Так, глядишь, рано или поздно, и до Порхова слухи доберутся. А что потом будет… Одному богу известно.

Возле садика меня что-то насторожило, и я сбавил шаг, а после и вовсе остановился, пытаясь понять, что мне показалось странным. Принюхавшись, я понял.

Запах. Тонкий, цветочный, едва уловимый — мята, ромашка и ещё что-то, чему я не знал названия, но что уже однажды чуял. И даже помнил, при каких обстоятельствах.

Я облокотился о низенький заборчик и стал ждать. Между яблонями, едва различимыми в темноте, мелькнула тень — и замерла.

Некоторое время ничего не происходило. Тень стояла за деревом и, видимо, надеялась, что я пройду мимо.

— Будет тебе прятаться, — сказал я в темноту. — Выходи, я тебя видел.

Пауза. Потом из-за яблони шагнула Настасья — и даже в темноте было заметно, что ей неловко.

— Доброго вечера, барин.

— Доброго вечера, Настасья. Чем обязан?

— Вы говорили, что я могу в ваш садик наведываться, — она чуть приподняла корзинку, накрытую тряпицей. — Вот, пришла кое-что посадить. Там, у дальней стенки, место хорошее, солнечное…