Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор

— Что за знак?

— Услышите «пан мастер с лидской дороги» — работаете дальше, значит все в порядке — это если возникнет опасная ситуация. Скажу «виленская цена» — сворачиваетесь и уходите к возчику. Хоть бы перед вами стоял сам маршал Удино с оторванной пуговицей.

— Принято.

— Оружие выложить. Оставляете только инструмент. Пластины Удино, бирки Отряда, оттиски — все вытряхиваете из ящика.

— Уже.

Откинув крышку большого походного ящика, я рассовал серебряные бирки, бумажные копии и пластины Удино по кожаным мешкам, сдав все это казаку Толстого под роспись писаря. В рабочий сундучок полетели два надфиля, штихель без моей фирменной тайной метки, щипцы, малые тиски, тонкая проволока, вощеная нить, иглы, обрезки кожи, часовое стекло, медный лом и старая цепочка с треснувшей крышкой от брегета. Для массовки докинул три гнутых колечка и пару топорных застежек. Пусть французы видят, что парень работает руками.

Наблюдая за моими сборами, Фигнер уточнил:

— По-польски кумекаете?

— Нахватался от подрядчиков. На рынке сориентируюсь. Ругаться точно смогу, но не рассчитывайте на хорошую игру в этом деле, пара фраз и ругань — мой предел.

— Отборный мат там сейчас полезнее, сойдет.

Он раздобыл заношенный кафтан, жилет и шапку, типичный прикид бродяги где-нибудь между Вильно и Полоцком. Я переоделся, мундир и чистую рубаху утрамбовал на дно мешка. Щедро втер в руки сало пополам с сажей, а затем тщательно вытер подушечки пальцев. Колесный мастер вечно сверкает грязными ладонями, а вот ювелир бережет пальцы.

Фигнер оценил маневр:

— Годится. Грязь под ногтями, подушечки чистые.

Внутри меня сидел матерый ювелир, но для посторонних я превратился в сопляка-подмастерье. Идеальное прикрытие. Такого проще шугануть, обматерить и выкинуть из головы. Свою трость я не прихватил, слишком заметная. Да и не нужна она мне, это больше антураж уже.

Обозная телега дожидалась нас неподалеку, человек Фигнера удивился, что так неожиданно все переиграли, видать только веером планировалась вылазка. Возчик Фигнера угрюмо пялился в землю, лениво перебирая поводья. На мой вопрос о цене овса он огрызнулся, без заминки. Отлично, мужик вжился в роль.

Заперев сундучок на примитивный крючок, мудреный замок привлек бы лишнее внимание, я зажал его между коленями поверх мешка с холстом и набросил сверху драную попону.

На выезде из лагеря казак окликнул нас, требуя пароль. Фигнер сообщил и рявкнул на него по-польски с искренней злобой, часовой сплюнул и отвернулся. Видимо это для того чтобы вжиться в роль — маленькие секреты большого человека.

Телега скрипнула, переваливаясь по сырой земле. Под попоной звякала старая цепочка о крышку часов. Назад я старался не смотреть. Казалось, что там Федор Иванович бежит с моей тростью и гневными криками. Паранойя, она такая, да.

К французским постам мы подкатили за полдень. Телега тащилась еле-еле, возчик берег мешки от тряски на колдобинах. Рядом Фигнер крыл отборным польским матом колеи, казаков, цены на овес, да и местных писарей. Я упер взгляд в борт. Молодой мастеровой при солидном подрядчике должен смотреть в пол, иначе его быстро запомнят. Адреналин зашкаливал. Но где-то инстинктивно я понимал, что все это правильно. Такое иногда бывает, когда думаешь, что вроде не самый разумный поступок, но в душе ощущение правильности.

У низкой изгороди нас тормознул патруль, Фигнер сунул бумаги под нос сержанту еще до того, как тот успел открыть рот.

— Полотно для лекарей, свечи, ремни, овес, колесное железо, — затараторил он на дикой смеси польского и французского. — Третий день везу, второй раз гоните с места на место! Раненые стонут, зато ваши крючкотворы из-за каждой печати пререкаются.

Вызванный сержантом обозный писарь, с неизменным гусиным пером за ухом, брезгливо окинул взглядом телегу, Фигнера, а затем уставился на меня. Ткнул пальцем в сундучок:

— Что у него?

— Мастеровой, — отмахнулся будущий партизан. — Часы, пряжки, застежки, крючки. Должен мне денег, вот и отрабатывает долг ремонтом.

Писарь швырнул мне часы с отломанной крышкой. О как. Нежиданно. Неплохой тест на профпригодность. Поддев металл, я оценил масштабы бедствия: выскочила ось. В ход пошли щипцы, надфиль и тонкая проволока. Выровняв петлю, я всадил самодельную ось и намертво поджал концы. Щелкнул закрытой крышкой и будто получил пропуск. Писарь мазнул пальцем по краю и тут же потерял ко мне интерес.

Очень странно, что у какого-то сержанта были часы, которые стоили безумных денег. Вероятно это трофей, который он не светил. Но писарь же видел, может в доле. Я выкинул из своей головы эти мысли, наполеоновская армия — то еще сборище.

Пока Фигнер с пеной у рта выбивал оплату, я сканировал взглядом территорию. Вдали виднелся двор с лекарскими фургонами, справа — навес со свежими лошадьми, а чуть поодаль жандарм свирепо отгонял двух обозников от проселка.

Нас пропустили на внутреннюю территорию. Стоял сплошной гвалт, интенданты требовали счета, поляки ныли из-за реквизиций, какой-то литовский возчик до хрипоты грызся с баварцем из-за сломанной оси. Фигнер же скандалил, требовал расписок и грозился увезти свечи обратно. Он уступал ровно настолько, чтобы прослыть скандальным жлобом, отодвинув любые подозрения. Благо, сержант не хотел привлекать шума к своим трофеям, поэтому замяли этот вопрос.

Меня приткнули к какой-то бочке под навесом. Более того, «сарафанное радио» сыграло злую шутку, работа пошла потоком. Сначала притащили погнутую пряжку от медицинского ящика, пришлось выправлять язычок, снимать заусенец и ставить медную накладку. Следом офицер-обозник сунул треснувший футляр для бумаг. Шов лопнул, обнажив внутри аккуратную шелковую подкладку. На клапане красовался след от добротной печати. С такими игрушками ходит штабная элита, простым обозникам они без надобности. Прошив край вощеной нитью, я краем глаза заметил, как писарь передал этот футляр адъютанту у крыльца.

Следом нарисовался сопливый лейтенант со сломанной цепочкой. Вставив новое колечко из проволоки и закусив край щипцами, я получил монету. Попробовав ее на зуб и царапнув гурт ногтем, я скривился: паршивое нынче серебро у Бонапарта. Лейтенант юмора не оценил, зато стоявший рядом поляк заржал.

Руки делали свое дело, а мозг фиксировал детали. Носильщики толпились исключительно у медицинских повозок. У отдельной избы конюхи намывали лошадей тщательнее прочих, явно для важной птицы. Двое жандармов фильтровали поток, пропуская туда только доверенных людей.

Фигнер довольно быстро сделал свои дела. Я насмотрелся на окружающих, не сказать, что увидел что-то полезное, но все равно полезно было посмотреть на врага так близко.

Во дворе возникла заминка, сержант собирался махнуть нам рукой, когда из-за воза с сухарями вырулил солдат с перебинтованной головой. Пошатываясь, словно после дешевого пойла, он тыкал в нашу сторону пальцем.

— Русский! Я его у русских видел!

Двор затих, головы обозных повернулись к нам. Тело инстинктивно подобралось. Глаза сами выцепили ближайший проход между телегами, но я заставил себя остаться у бочки. Фигнер продолжал меланхолично пересчитывать медяки на ладони. Затем тяжело вздохнул и поднял глаза на сержанта.

— Опять началось, — устало протянул он. — Говорил же вашему писарю: держите больных у лекаря. Ему после плена в каждом усатом поляке казак мерещится.

Солдат шатнулся ближе.

— Это он. Точно он…

Фигнер включил режим взбешенного коммерсанта, которому срывают выгодную сделку.

— Один пан вчера моего возчика за русского генерала принял, сегодня меня этот в русские записал. Завтра вашего капитана московитом назовет!

В толпе обозников раздались смешки. Свидетельские показания контуженого превратились для сержанта в назойливую проблему. Сержант грязно выругался, послал контуженого к лекарям и отмахнулся от нас, как от назойливых мух. Фигнер всем своим видом демонстрировал оскорбленную добродетель торговца.