Империя (СИ) - Старый Денис

— Договариваться с руки лишь тогда, когда твой нож уже легонько холодит горло переговорщика, — негромко, но веско произнес Василий Васильевич, обращаясь скорее к ветру, чем к собеседникам.

Затем он изящным движением унизанной перстнями кисти отряхнул со своего бархатного камзола совершенно несуществующую пылинку, развернулся и легким кивком поманил за собой Бейтона.

Афанасий Иванович прекрасно знал этот жест. И отлично понимал, что прямо сейчас его ждет лучшая — и единственная — в радиусе пяти тысяч верст коллекция изысканных вин и крепких настоек. С последним обозом из столицы привезли невообразимое количество элитного алкоголя.

Предназначался он не столько для застолий внутри Албазина, сколько как важнейшая валюта для большой политической игры — подкупать и задабривать местную племенную знать, тунгусов и дауров. Но для высших офицеров Голицын делал исключение.

Пропустив московского дипломата вперед на узкой каменной лестнице, Бейтон в который раз поймал себя на невольном восхищении. Как этому столичному щеголю удается всегда, в любых условиях, выглядеть столь безупречно?

Албазинский гарнизон сейчас не бедствовал. Недавно прибыл обоз с верстами доброго сукна, портные шили не покладая рук. К тому же зимой казаки лихо перехватили огромный китайский караван, доверху груженный теплой одеждой, предназначавшейся для армии вторжения.

Так что голых и босых в крепости не было, все ходили в добротном, теплом, хоть и разномастном. Но одно дело — быть тепло одетым, и совсем другое — стоять по щиколотку в весенней сибирской грязи и выглядеть при этом так, будто ты сейчас войдешь в двери Грановитой палаты. Этим искусством владел только Василий Васильевич.

Однако спокойно насладиться обедом и хрустальным бокалом рейнского не удалось. В дверь трапезной громко постучали.

Огромная армия маньчжурского полководца Ланьтуня всё-таки пришла в движение.

Воздух в штабной избе был сизым от трубочного табака. На столе, поверх раскинутых карт, лежали сброшенные рукавицы и сабли.

— Четырнадцать дён у нас есть, господа. Не более, — хмуро водил пальцем по карте Алексей Ларионович Толбузин.

— Знамо быть, как поступать, — спокойно отозвался Голицын, сидя в резном кресле и поигрывая серебряным кубком. — Отправил ли ты, Алексей Ларионович, гонцов во все ближние и дальние остроги? В Енисейск, в Нерчинск?

— Первое дело, как только весть принесли о выдвижении их воинства, — отрезал Толбузин. — Лучшие всадники ушли. Самые быстрые корабли отправил.

Василий Васильевич удовлетворенно усмехнулся и лишь изящно развел руками, всем своим видом показывая: «Ну так всё. Мы готовы. Осталось лишь с комфортом разгромить врага». Столько готовиться, вбухать такие ресурсы, которые в прямом смысли потом и кровью тащили через тысячи километров, теряя до трети и пушек и… всего. И теперь не выдюжить? Так нельзя.

Но Толбузин и Бейтон не разделяли его светской безмятежности. Они провели в этих суровых краях не одну зиму. В их кровь и плоть въелась привычка выживать на пределе человеческих возможностей, выковыривать последние крохи из амбаров, экономить каждую пулю, сдерживая орды врагов на голом энтузиазме.

Они категорически не привыкли воевать вот так — «по-богатому».

Их разум ветеранов всё еще отказывался верить в происходящее. Как это так: пороха в погребах припасено с лихвой на год непрерывной осады? Как это возможно, что каждый день к пристаням швартуются по два-три судна, доверху груженные отборным зерном, солониной и ядрами? Склады ломились так, что приходилось срочно рубить новые клети.

Голицын, заметив их напряжение, подался вперед и постучал костяшками пальцев по карте.

— Успокойтесь, господа воеводы. Ланьтаню просто нечем взять то, во что мы превратили Албазин. Быстро и безболезненно он не пройдет. Он сломает зубы в первые же дни.

И Голицын был абсолютно прав.

Тот старый, деревянный Албазин, героически выстоявший в прошлой осаде, так и остался стоять на своем месте — немного измененный, превращенный скорее во внутреннюю цитадель. Но вот рядом с ним, вгрызаясь в мерзлую землю, выросла совершенно новая, исполинская фортеция. Ее бастионы были отлиты из камня и цемента — немыслимая роскошь и чудо инженерии для этих диких мест.

Людей под началом трех воевод теперь было в десять раз больше. Артиллерии — в сто раз больше. Смертельная ловушка была открыта, и дракон полз прямо в нее.

— А ведь еще и штуцерники у нас есть, которые уже успели показать себя во всей красе, — Голицын почти откровенно, со вкусом рассмеялся, откинувшись на спинку кресла. — Так разве ж мы не сдюжим супротив их тридцати тысяч? Полноте, господа!

— В здешних местах, князь, всяко бывает. Удача — девка переменчивая, — нахмурился Толбузин, тяжело опираясь кулаками о стол. — Потому нужно крепко думать, гадать и упреждать, что там умыслил Ляньтань. Это их главный воевода. Хитрый лис.

По донесениям глубинной разведки, маньчжуры вели за собой не менее тридцати тысяч человек. Цифра для этих мест поистине колоссальная. Приамурье и северные границы империи Цин были дикими, суровыми землями. По сравнению с оживленным, густонаселенным срединным Китаем — это была безлюдная, ледяная пустыня.

И это несмотря на то, что сельскохозяйственных угодий тут много. Так много, что можно спокойно кормить всех переселенцев и еще с Китаем торговать зерном.

Любой военачальник понимал: снабжение такой оравы в тайге висит на волоске. Прокормить тридцать тысяч прожорливых ртов, когда обозы вязнут в весенней распутице, архисложно. Тем более сейчас, когда Цинская империя еще не до конца погасила внутренние бунты на юге и вела изнурительные кампании на других границах.

Но цифра все равно пугала.

Пугала всех, кроме Голицына. Как человек государственного масштаба, Василий Васильевич привык к иным порядкам величин. Он прекрасно знал, что Русское царство, случись большая беда и напрягись оно изо всех сил, способно выставить единовременно и сто пятьдесят, и сто семьдесят тысяч войска с поместной конницей и казачьими полками. Для него тридцать тысяч были просто крупной армией.

А вот местные воеводы, привыкшие к сибирским реалиям, где отряд в триста сабель уже считался грозной силой, способной покорять целые народы, от такой махины невольно ежились.

У Албазина оставалось четырнадцать дней.

Четырнадцать дней бешеной, лязгающей железом подготовки. Да, укрепления были возведены, но предстояло вдохнуть в них жизнь.

Эти две недели слились в один непрерывный гул. По ночам скрытно минировались подходы к передовым бастионам — телеги выезжали за ворота, и сотни пудов кованого «чеснока» веером разлетались в высокую траву и весеннюю грязь, превращая поле в невидимую мясорубку для пехоты и коней. Проводились учения пушкарей: расчеты доводили свои действия до автоматизма, чтобы бить картечью вслепую, по заранее пристрелянным ориентирам.

Далеко в тайгу ушли усиленные конные разъезды из татар и тунгусов с приказом жалить армию Ланьтаня на марше: резать обозы, травить колодцы, убивать фуражиров и не давать спать по ночам. Отправились в свой рейд и диверсанты — недавнее пополнение, знаменитые «птенцы Стрельчина».

Эти люди, скорее похожие на призраков, чем на солдат, получили от Голицына особые, личные указания. Впрочем, они и сами прекрасно знали, в какие кровавые и болезненные точки бить врага.

А потом на переговоры прибыл он. Ляньтань.

Маньчжурский главнокомандующий не выглядел сказочным великаном или свирепым степным батуром. Это был невысокий, сухой человек с пронзительным взглядом стратега и мудреца. Его глаза цепко фиксировали каждую деталь.

Голицын и Толбузин разыграли встречу как по нотам. Парламентеров приняли в самой отдаленной, нарочито скромной передовой крепостице — глухом земляном редуте. Все это было сделано для того, чтобы Ланьтань не смог рассмотреть ни бетонных цитаделей основного укрепрайона, ни истинного количества пушек.