Государь долго смотрел на меня.
— Часть власти, — повторил он.
— Часть. Корона остаётся. Алексей унаследует её. Вы как государь сохраняете всё, что касается высшего религиозного назначения, представительства России перед миром, верховного командования. Исполнительная власть переходит к правительству, которое формируется Думой.
— А если это правительство ошибётся?
— Тогда Дума его отзовёт. У Вас будет право распустить Думу и назначить новые выборы. У Вас будет право veto на законы, противоречащие конституционным основам. Вы не станете декоративной фигурой. Вы станете государем, которому не нужно нести на себе ежедневную государственную работу, потому что её несут за Вас ответственные перед страной люди.
— Звучит как английский король.
— Не совсем. Английский король — протокол. Вы — глава государства с реальными полномочиями в ключевых вопросах. Это ближе к германскому кайзеру, но с парламентской ответственностью министров.
Государь долго молчал. Потом вернулся в кресло. Сел. Закрыл глаза на минуту.
Потом открыл.
— Николай Иванович. Я Вам сейчас не скажу «да» по манифесту. Я не готов.
— Я понимаю.
— Но я Вам скажу следующее. Три первых пункта — присутствие, конфискации, домашний арест — я готов рассматривать. Я хочу, чтобы Вы мне через неделю принесли более подробный план: кто входит в присутствие, как именно оформляется приказ, каков порядок. Кони, — он сделал паузу, — я переговорю с Кони сам. Если Кони согласен, я подпишу учредительный указ.
— Слушаю.
— По манифесту. — Государь помолчал. — Я прошу Вас дать мне время. Не год. Не полгода. Я прошу Вас: до конца лета. К осени я Вам дам ответ.
— Государь. У меня к Вам один вопрос.
— Задавайте.
— Это не уклонение?
Государь посмотрел на меня ровно.
— Нет. Это не уклонение. Это мне нужно время молиться. По такому делу молятся, Николай Иванович. Я не уклоняюсь. Я молюсь.
Я кивнул.
— Тогда — до осени. Я жду.
Государь протянул руку. Я её пожал.
— Ещё одно, — сказал он.
— Слушаю.
— Тот молодой человек, что сидел у меня в передней в прошлый раз. И в этот раз тоже.
— Иосиф Виссарионович Джугашвили. Мой секретарь по нерусским народам.
— Да. Я его видел мельком у двери. Он грузин?
— Да.
— Из социал-демократов?
— Из партии. Через Ленина. Но работает у меня.
— Я понимаю, — сказал государь. — Я его видел и я хочу его увидеть ближе. В следующий раз, Николай Иванович, возьмите его с собой в кабинет. Не как записывающего. Как человека, которого я хочу знать.
Я немного помолчал.
— Хорошо, государь. Возьму.
Сосо ждал в передней. Он встал, когда я вышел. Посмотрел мне на лицо.
— Николай Иванович.
— Идём.
В коляске я ему рассказал не всё. Рассказал главное: государь прочёл, принял три первых пункта, по манифесту берёт время до осени.
Сосо слушал молча.
— По манифесту — не «нет»? — уточнил он.
— Не «нет». «Нужно время молиться». Это другое.
— Да. Это другое.
Помолчали. Коляска шла по Каменноостровскому.
— Сосо.
— Слушаю.
— Государь хочет Вас видеть. В следующий раз Вы пойдёте со мной в кабинет.
Сосо долго молчал.
— Понял, — сказал он наконец. Больше ничего. Только «понял».
Я не стал добавлять. Добавлять было нечего.
Вечером Северцов зашёл в кабинет. Я ему рассказал то же, что Сосо. Он слушал стоя у камина, по своей привычке.
Когда я закончил, он сказал:
— Манифест до осени. Три пункта — раньше. Это хорошо.
— Да.
— Кони — хорошая фигура. Он согласится. Он ждал чего-то подобного всю карьеру.
— Я думаю так же.
— По Сосо, — добавил Северцов. — Это государь сам?
— Сам. Я не просил.
Северцов кивнул. Ни одобрения, ни сомнения в лице. Только внутренняя пометка, какую он делал всегда, когда информация была значимая.
— Ладно, — сказал он. — Я пойду.
— Иди.
Он ушёл.
Артемий принёс самовар. Налил мне стакан. Поставил блюдце с сушками — по обыкновению, без спросу.
Я сидел у стола. В голове шла тихая, привычная работа: следующий шаг. Детальный план присутствия — к следующей неделе. Кони — передать государю через Граббе просьбу о разговоре. Сосо — подготовить к аудиенции, ничего сложного, но объяснить контекст. Манифест — ждать до осени. Это пять месяцев. Хватит.
Я открыл тетрадь.
Написал:
«Двадцать седьмое марта двенадцатого года. Государь принял. Три пункта — да. Манифест — до осени. Кони — к нему сам. Сосо — увидеть. Это сегодня случилось».
Закрыл тетрадь.
За окном был вечерний Петербург. На улице стемнело. Первые фонари.
Я подумал, что у меня сегодня получилось главное. Не всё. Не манифест. Но главное. Государь принял папку не как донос на родственников. Принял как государственный документ, по которому надо работать.
Это и было то, для чего я девять лет её собирал.
Я закрыл глаза. Посидел у стола тихо.
За дверью кабинета слышались обычные вечерние звуки дома. Артемий где-то внизу двигал посудой. В соседней комнате Сосо что-то писал — я слышал лёгкий скрип пера по бумаге.
Я встал. Подошёл к окну. Смотрел на улицу.
Сделано. По уставу.
Глава 11
Кони я увидел шестого апреля.
Государь свою часть уговора выполнил быстрее, чем я ожидал. Он переговорил с Кони сам — пригласил его в Александровский дворец третьего апреля, под предлогом, к которому в Петербурге не придрались бы: Анатолий Фёдорович Кони был сенатором, почётным академиком, человеком, какого государь мог принять по любому учёному или судебному поводу без всяких толков. О чём они говорили вдвоём, я узнал от Кони сам, потому что государь после этой встречи передал мне через Граббе короткую записку: «Николай Иванович. Я говорил с А. Ф. Он согласен в принципе. Подробности он хочет обсудить с Вами лично. Я ему сказал, что Вы к нему обратитесь. Николай».
Я к Кони обратился через Северцова, который был с ним знаком по петербургским учёным кругам. Кони назначил встречу у себя на квартире на Надеждинской, шестого апреля, к семи вечера.
Я приехал один, без Сосо. Это была встреча, на которой третий человек был не нужен.
Кони меня принял в кабинете, заставленном книгами от пола до потолка. Он был сухой, прямой старик, с внимательными глазами и быстрой речью. Ему было шестьдесят восемь лет, но голова у него работала, как у человека вдвое моложе. Я это понял в первые пять минут разговора.
— Николай Иванович, — сказал он, усадив меня в кресло и сев напротив. — Государь мне рассказал в общих чертах. Я Вам скажу сразу, чтобы у нас не было между нами недоговорённостей: я согласился в принципе, но я согласился под одним условием. Я хочу его Вам сказать в лицо, прежде чем мы пойдём дальше.
— Слушаю, Анатолий Фёдорович.
— Я в своей жизни видел много судов, в которых под видом правосудия сводили счёты. Я в этих судах иногда участвовал и об этом жалею. Я больше в таком участвовать не буду. Если то, что Вы затеваете, — это политическая расправа над неугодными великими князьями, в которой приговор написан заранее, а суд нужен для декорации, — я Вам сразу скажу «нет», и мы расстанемся друзьями. Если же это настоящее разбирательство, в котором обвиняемый может защищаться, в котором факты проверяются, в котором приговор может быть и оправдательным, — тогда я Ваш. Что из двух?
Я посмотрел на него прямо.
— Анатолий Фёдорович. Второе. Настоящее разбирательство. И я Вам докажу это одним обстоятельством, которое для Вас, я думаю, будет решающим.
— Каким?
— У меня в материалах есть один великий князь, который проходит как сотрудничающий со следствием. Александр Михайлович. Я предлагаю по нему не обвинение, а смягчение, потому что он по своей корабельной части деньги не брал и о делах кузенов знал мало. Если бы это была расправа, я бы его не отделял. Расправа гребёт всех. Разбирательство — разделяет.
