Рассвет новой эры (СИ) - Смирнов Роман

— Гоним, — повторил он глухо. — Отчего гоним, Тарас Иванович? Кто гонит?

— А кто ж, — Нестеренко невесело усмехнулся. — Срок гонит. К празднику велено дать ток. Я и гоню, штурмую, людей держу по две смены, а сам ночами не сплю: чую, что кладём не на совесть, а на спешку, и что спешка эта нам ещё аукнется. Плотина — она сроков не понимает. Она понимает крепость. А ей крепости не дают, ей календарь суют.

— А ты говорил им? Тем, кто срок назначил?

— Говорил, товарищ Сталин. Раз говорил, два. А мне в ответ: день утверждён, обещано, отступать поздно, давай ток к празднику, а за плотину головой отвечаешь. Вот и выходит: и гнать велят, и головой отвечать за то, что нагоним. Меж двух огней. Оттого и не сплю.

Сталин ничего не ответил, только сунул крошащийся кусок бетона в карман, будто улику, и пошёл дальше, к бетонщикам, что работали у опалубки. И тут, вместо того чтоб слушать одного инженера, он сделал то, что любил и что вернее всего открывало ему правду: заговорил с рабочим человеком напрямую.

Бетонщик был пожилой, кряжистый, с лицом, серым от цементной пыли, в которую въелась она, кажется, навек, и с руками, разбитыми работой в кровь и в мозоль. Он ровнял раствор длинной гладилкой, и делал это так ловко, так привычно, что видно было мастера, что стоит у бетона не первый десяток лет.

— Здорово, отец, — сказал Сталин, остановившись. — Давно на бетоне?

Старик поднял голову, глянул из-под седых бровей. Узнал, конечно, тут его знали все, но виду не подал и отвечал ровно, как отвечают мастеровые, что своей работой держатся и потому начальства не робеют.

— С двадцатых, — сказал он. — Эту самую плотину смолоду клал. Вот теперь по второму разу кладу. Раз построил, немец сломал, теперь опять строю. Такая, вишь, доля.

— По второму разу, — повторил Сталин. — Тяжело?

— Строить всегда тяжело, — сказал старик, не переставая ровнять. — На то и работа. Тяжело не это. Тяжело, товарищ Сталин, что гонят. — Он приостановился, оперся на гладилку, поглядел прямо. — Вот я бетон кладу третий десяток лет, я его нутром чую, как баба тесто. И вижу: рано льём поверх. Тому, что вчера уложен, стоять бы да стоять, а нам велят сегодня уж сверху валить. Я так не клал сроду. Меня так не учили. А велят — кладу, потому что приказ. Только сердце не на месте: не для того я её смолоду подымал, чтоб она через год от моей же халтуры треснула.

— А если б не гнали? — спросил Сталин. — Если б дали время?

— Дали б время — сложил бы, как надо, — сказал старик просто, и в простоте этой была вся его правота. — Как в двадцатых клали, на совесть, на век. Она ж, гляди, сколько простояла, даже немец не всю доломал, крепкая была. И эта была б крепкая. Только не гоните под руку. Мастер спешки не любит. Спешка — она в брак ведёт, а брак в такой махине — это, сами понимаете, не рукавицу криво сшить.

Сталин слушал старика, и то, что говорил инженер, подтверждалось теперь с самого низа, из мозолистых рук, что клали эту плотину смолоду, а этому свидетельству Сталин верил больше всех рапортов. Не один Нестеренко видел беду. Её видел и старый бетонщик, и, поди, всякий на стройке, у кого руки помнили дело; все видели, что гонят во вред, и все гнали: над всеми стоял тот занесённый топор срока.

— Спасибо, отец, — сказал Сталин. — Вразумил. Клади, как умеешь. Думаю, скоро вам под руку гнать перестанут.

— Дай-то бог, — сказал старик и снова взялся за гладилку, а Сталин пошёл дальше, и на лице у него было уже не раздумье, а решение.

Он расспросил по дороге и о другом: как живут, чем кормят, где ночуют. И тут тоже открылось нехорошее. Бараки стояли тесные, сырые, кормили жидко, на две смены гнали, а харч давали на одну; люди выматывались не только от работы, но и от неустройства, а вымотанный человек и работает вполсилы, и злобится, и халтурит скорее сытого. Сталин мотал это на ус. Знал он твёрдо: стройке нужен не загнанный раб под окриком, а работник в силе и в охоте, а такой бывает только у того, кто его обиходил.

Собрал он их всех, и Нестеренко, и тех ведомственных, что понаехали блюсти день, и подрядчиков, тут же, на стройке, в дощатой конторе, где пахло махоркой, сырой одеждой и чертёжной тушью, и говорил недолго, но так, что запомнилось.

— Мне доложили, — сказал он, — что плотина будет к празднику. Хорошая новость. Я приехал поглядеть на эту хорошую новость поближе. — Он вынул из кармана тот самый крошащийся кусок бетона, положил на стол перед ведомственными, и кусок этот, рассыпаясь, сказал больше слов. — Вот ваша хорошая новость. Сырой бетон, недомеренное тело, загнанные люди. Плотины под рапортом нет, есть спешка. И есть день в календаре, ради которого всё это гонят. Я спрашиваю: кому нужен этот день?

Ведомственные заговорили было про обязательство, про утверждённый график, про то, что отступать от обещанного значит подвести, но Сталин их остановил.

— Про обещанное я понял, — сказал он. — Теперь поймите вы. Праздник придёт и уйдёт, и рапорт ваш к празднику через неделю забудут. А плотина останется. И если вы мне запрудите реку на сыром бетоне ради красного дня в календаре, а через год её подмоет и прорвёт, — вот это запомнят. Запомнят надолго, и вспомнят не тот праздник, к которому вы спешили, а тот потоп, что вы устроили. Я спрашиваю: что дороже — отрапортовать ко дню или дать стране плотину, что простоит век? Молчите? Ну так я вам скажу. Дороже — чтоб стояла.

Он повернулся к Нестеренко.

— Сколько тебе надо, Тарас Иванович, чтоб запрудить не к сроку, а на совесть? Чтоб бетон встал, тело промерили, укрепили, и чтоб ты сам, головой отвечающий, сказал: теперь пускаю воду спокойно?

Нестеренко, не ожидавший такого поворота, помялся, но ответил честно, как привык за эту встречу:

— Месяца два-три, товарищ Сталин. Не гнать людей по две смены, а работать в силу, но по уму. И материалу подкинуть, того, чего не хватает. Тогда ручаюсь.

— Бери три, — сказал Сталин. — И не гони людей в две смены, надорвёшь — дело станет, а не пойдёт. Срок к празднику я отменяю. Будет тебе новый срок — тот, что ты сам назвал, честный. А кто спросит, отчего сдвинули, — пусть спрашивают с меня, моё решение. — Он обвёл ведомственных взглядом, и те поёжились. — А вам, товарищи, скажу на память вот что. Рвение — вещь хорошая, но рвение, что покупает рапорт чужим риском, — это не рвение, а трусость перед начальством да равнодушие к делу. Вы за плотину головой велели отвечать инженеру. А отвечать за неё будете вы, все, если она рухнет. Зарубите.

И, сказав это жёсткое, он прибавил уже мягче, тем, что относилось не к сроку, а к самому делу, и говорил это скорее Нестеренко да старому бетонщику, чем ведомственным:

— Ток стране нужен позарез, это правда. Без тока ни завод не станет, ни дом не осветишь, ни машину не сделаешь. Я не оттого день двигаю, что ток не спешен, а оттого, что ток мне нужен верный, надолго, а не разовая вспышка к празднику с потопом наутро. Дай мне плотину, которая будет давать ток и через двадцать лет, и через сорок, — вот это и будет по-настоящему скоро, потому что скоро — это не к какому дню поспеть, а надолго ли хватит. Спешат не тогда, когда торопятся, а тогда, когда делают то, что стоит.

И, прежде чем отпустить их, распорядился о том, что видел своими глазами: бараки не уплотнять, а поправить, просушить, поставить новых; харч дать по работе, а не по норме мирного тыла; кто на тяжёлом, тем прибавить; и чтоб никаких двух смен подряд, а сколько человек может дать в силу, столько и брать. Мелочь по государственному счёту, а на деле то самое, без чего и трёх месяцев не хватит: обихоженный работник сделает за это время больше, чем загнанный за полгода.

Сталин пробыл на стройке ещё день, походил уже спокойнее: теперь, когда снят был гнёт срока, и люди, и дело виделись иначе, вернее. Видел бывших солдат, что клали бетон так же добросовестно, как прежде держали рубеж; видел, как старый бетонщик, тот самый, ровняет свой раствор уже без надрыва, не оглядываясь через плечо, и работа под его руками идёт хоть медленнее, да чище. И думал, глядя на них, что вот эта стянутая к реке страна, поднимающая сообща свою перебитую плотину, и есть настоящая её сила, не та, что за туманом на атомной площадке, а эта, зримая, в мозолях и бетоне, и что губить эту силу спешкой да неустройством грех больший, чем упустить любой праздник.