Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

— Wer sind Sie? — спросил я на немецком. — Warum folgen Sie uns? (Кто такие? Зачем шли за нами?)

Он поднял на меня злые, налитые кровью глаза. Нечленораздельно выругался сквозь зубы и неожиданно злобно прошипел по-русски.

— Я тебя узнал, щенок. Это ты тогда со спины… моих побратимов убивал.

Сказал он это с лёгким акцентом, но чисто. Я удивился. Не каждый день слышишь родную речь из уст фашиста.

— О как! По-русски говоришь? — спросил я. — Откуда?

— Не твоё собачье дело, большевистский выблядок, — бросил он.

— Понятно, — сказал я. — Перебежчик, значит, — а после задумался, и вдруг понял: — Или из особого полка «Бранденбурга-800»? Там таких много наших, кто за немцев воюет. Сынок, видать, белогвардейцев. Обиделся. Пришел на родину кровь проливать, сука.

Егерь дёрнулся. Глаза расширились от удивления. Покосился на меня, на деда с Лизой. Они наверняка о таком подразделении ещё не слышали.

— Откуда… — прохрипел он. — Откуда ты, оборванец, про «Бранденбург» знаешь?

— Ты даже представить себе не можешь, сколько я знаю, — коротко бросил я и ткнул ему в лоб дулом. — А теперь отвечай — зачем шли за нами?

Он смотрел на меня с недоумением, почти с испугом. Видно было, его задело, что какой-то пацан-оборвыш разбирается в делах абвера и ещё прижал его к стенке.

— Отвечай, — сказал я настойчиво, упирая дуло сильнее.

— Ты не жилец, — вдруг прохрипел егерь, глядя на меня с ненавистью. — Наш оберст тебя из-под земли достанет. На куски разорвёт. Мёртвым завидовать будешь, что живым не остался. Но за смерти наших ответишь.

— Посмотрим, — холодно сказал я и повторил вопрос: — Кто такие и что за поручение у вас? Зачем шли за нами?

Говоря это, я уже поигрывал ножом, приноравливаясь вогнать его под коленную чашку. Экспресс-допрос умею делать. Не люблю, но умею. Хотя я и убивать людей не так чтобы любитель. И не профессионал. Быть воином, как я думаю, это немного про иное, чем убийство.

Фашист понял, что сейчас будет больно.

— Ты же понимаешь, — медленно растягивая слова, сказал я, — что есть такая стадия у человека, даже самого мужественного, когда настолько больно, что исчезает способность мыслить. Вот тогда ты мне и расскажешь все. Но подумай, стоит ли столько терпеть?

Егерь понял… Он вдруг дернулся, ударив лбом по стволу. В ответ я резко вывернул автомат и ударил его прикладом по морде. Он резко отвернулся, сплюнул кровь и рыкнул:

— Хрен тебе.

— Ты что убиться так хотел? — усмехнулся я.

Сзади послышался шорох. Я обернулся. Нина, Мартын, Аким стояли в кустах, смотрели на нас широко раскрытыми глазами.

— Мартын, — холодно сказал я. — Уведи их. Не нужно это смотреть.

То, что я сейчас собирался делать с егерем детям лучше не видеть.

— Я останусь, — с вызовом в голосе заявил Мартын. — Хватит мне в детях быть.

Вот сейчас мне уж точно было не до препирательств. Я так сердито на него зыркнул, что онь сам невольно сжался, и схватив Нину и Акима за руки утащил их подальше.

Я снова вернулся к егерю, который уже немного оклемался после удара.

— Зачем вы нас вели? — холодно повторил я вопрос, снова повернув автомат так, чтобы он сразу понял, что за ответ который мне не понравится он снова получит по роже.

— Хрен тебе, — выплюнул он.

Я не стал его бить, только шумно выдохнул. Ну сам напросился. Я вытащил нож, медленно поднёс к его глазу. Егерь напряженно замер.

Я взял его за горло, сжал:

— Так что лучше скажи сейчас. А после я убью тебя быстро и без боли.

Он смотрел на меня. Дышал часто, прерывисто. Потом дёрнулся, попытался отползти, но я не позволил, сильнее сжимая горло.

Видимо мои слова оказались убедительными, потому что егерь на выдохе произнес:

— Не надо!

— Тогда говори. Зачем за нами шли?

— Выслеживаем партизан, — выплюнул он. — Хотим найти партизанский отряд.

— Врёшь, — усмехнулся я. — Мне нужна правда.

— Выслеживаем партизан, — повторил он как заведенный. — Хотим найти партизанский отряд.

— Врёшь, — нехорошо оскалился я. — Заученный текст говоришь. Как будто тебе учительница стишок задала. Не верю.

Он молчал.

— Не вынуждай…

— Хрен тебе.

Я усмехнулся. Не знаю, как это лицо передает такую вот мою решительную эмоцию, но в другой жизни от такой усмешки начинало смердеть от пленных. Они сразу шли на сотрудничество.

Егерь дёрнулся, попытался вскочить, но я перехватил его, прижал к земле. Он зарычал. Неожиданно ловко он столкнул меня с себя, я скатился в бугра. Фашист вырвался, рванул в сторону, в кусты.

Лиза не торопясь прицелилась, выстрелила ему в икру, даже бровью не поведя. Но в этот же миг из кустов грохнул выстрел, и егерь рухнул на землю. Пуля прошила ему лицо и вышла на вылет.

Я медленно подошёл к кустам и увидел застывшего от ужаса Мартына. Он стоял бледный, сжимая оружие трясущимися руками, и смотрел на убитого.

— Я… я не хотел, — прошептал он. — Он на меня летел…

— Людей убивать непросто, душа болит. Фашиста легко, по нему не плачут, — сказал я. — Победи в себе это. Иначе не быть тебе воином.

Я подошёл, забрал у него винтовку, вытер ствол о траву. Посмотрел на убитого. Допрос не удался. Что ж, но и то, что он упирался, о многом говорило. Возможно, они хотели вычислить связного и убрать его, как только он передаст пакет. А значит, в Лучине мы должны быть предельно осторожны.

— Забираем трофеи, — сказал я. — И уходим. Быстро. Прикопать нужно все это. Ну и…

— В болото германцев, — подсказал решение Макар.

Дед молча кивнул, с сочувствием взглянул на Мартына. Тот так и застыл в кустах, его потряхивало. Убивать человека не так-то просто. Пусть и не в первый раз. Даже ненавистного врага.

Лиза собрала автоматы, патроны, фляги. Оттянули мертвяков к ближайшему болотцу… Мы двинулись дальше.

Мартын шел позади, хромая, и глазел остекленевшим взглядом под ноги. Потерпит. Но потом станет совсем другим. Сложно это — война. Но если нам бросают вызов, то мы принимаем его и побеждаем. Вот так…

Глава 15

Рогачевский район

11–12 мая 1942 года

Мы шли до самого заката. Багровое солнце уже касалось рваных верхушек сосен, когда я окончательно понял: дальше продолжать путь нельзя.

Лиза едва переставляла ноги. Ее глаза буквально закрывались на ходу, она постоянно спотыкалась о выступающие корни и пару раз чуть не упала. Дед Макар, вышагивавший впереди с жилистой неутомимостью, то и дело оглядывался на нее, сурово качал головой и неодобрительно косился на меня.

Конечно, ей нужен был отдых. Неизвестно, какие сутки эта девчонка держится без нормального сна, на одном только голом упрямстве и адреналине. Держалась стойко, но было видно, помотало девчонку. Двое суток точно не спала еще и при интенсивной работе. Да и дети тоже еле волокли ноги.

Но останавливаться было смертельно опасно. Нам во что бы то ни стало надо подойти как можно ближе к деревне, прежде чем делать ночной привал. И, главное, уйти как можно дальше от того проклятого места, где полегли немецкие егеря.

За ними вполне могла идти еще одна группа, хотя шестым чувством я слежки больше не ощущал. Но как-то же контролировали немцы своих. Может, если не было радиостанции, то контрольные точки согласованы, сигнальные ракеты. Так что приходилось держать в голове, что враг знает, несмотря на то, что мы избавились от тел, о потере группы.

Мы шли еще долгих два часа. Лес редел, сосны уступили место светлому березняку, а потом пошли дубы, мощные, вековые, может даже знакомые с Петром Великим, который где-то здесь мог проходить во время Северной войны. Едва заметная звериная тропа то круто поднималась на пригорки, то ныряла в заболоченные низины.

Дед Макар шагал впереди; иногда он замирал, поднимал узловатый палец, подолгу прислушивался к шорохам ночного леса, а потом снова молча шел вперед. Я замыкал нашу измученную колонну, то и дело подмечая сгущающуюся темноту.