Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ) - Махров Алексей

Круглов тихо выругался. Седых устало потер ладонями лицо. Панкратов смотрел на Зимина мрачно и спокойно, как человек, которому сообщили не новость, а подтверждение того, что он и так чувствовал.

— И что мы сообщим Недвигину? — спросил Седых. — Майор хоть что–то предложил? Отходить, держаться, контратаковать?

— Ничего конкретного, — ответил Зимин. — Сказал: доложите обстановку, пускай комдив сам принимает решение. То есть, помощи нет, приказа нет, дорога на восток практически перерезана, и немцы уже совсем рядом. Вот и весь сказ, товарищи разведчики.

— Хороший сказ, — сказал Круглов, криво усмехнувшись. — Прямо весёлый.

— Петька, я не для душевных страданий вам это рассказываю, — сказал Зимин, и в его голосе прозвучала та самая сталь, после которой даже Круглов переставал ёрничать. — Нам теперь надо действовать быстро. Сейчас мы идём к машине, вооружаемся, выезжаем из города и пробиваемся обратно к Малорите. На месте доложим Недвигину всё, что узнали: про Пинск, про приказ на подрыв складов, про отсутствие связи, про диверсантов. Комдив сам решит, что делать. Вопросы?

— Что будет с Тарасом? — тихо спросил Седых, и все сразу поняли, что он имеет в виду.

— Госпиталь должны эвакуировать в первую очередь, — ответил я, хотя не очень верил в сказанное. — Состояние у него тяжёлое, но врач сказал, что шансы есть. Чудес никто не обещал, но и крест на нём не поставили. Всё, что могли, мы для него сделали.

Седых долго молчал. Потом кивнул и решительно сказал:

— Тарас будет жить! Он вредный. Такие просто так не помирают.

— Будем считать, что наш военный совет закончен, — сказал Зимин. — Пошли к машине.

Мы двинулись по ночному Пинску обратно к окраине. Шли строем, в колонну по двое, чтобы не выглядеть подозрительной ватагой. Изредка навстречу попадались патрули. Как милицейские, так и армейские. Каждый раз взгляд патрульных сначала цеплялся за наши грязные гимнастёрки, за пустые ремни, за небритые лица. Я снова показывал комсомольский билет, Зимин называл номер дивизии. Иногда нас задерживали на минуту, иногда пропускали сразу, потому что в городе и без того хватало проблем.

Двух–трехэтажные каменные дома с выбитыми окнами сменились одноэтажными деревянными, потом потянулись длинные глухие заборы. Стекло перестало хрустеть под сапогами. Зарево в порту осталось за спиной. Впереди, за последними домами, темнела полоса леса.

До заброшенного участка добрались без происшествий. Ольшаник и молодые берёзки скрывали «Опель–Блиц» так хорошо, что даже я, знавший место «схрона», увидел грузовик только тогда, когда мы почти уткнулись в него носом. Машина стояла в зарослях, напоминая притаившегося зверя.

— Вот она, родимая, — сказал Панкратов с такой радостью в голосе, будто пришёл не к трофейному немецкому грузовику, а домой к печке после недельного марша. — Наконец–то. Я себя без оружия чувствовал голым, как дурак на ярмарке.

Парни откинули задний борт, скопом полезли в кузов, подняли брезент и начали раздавать оружие. Я заметил, что чувства Панкратова разделяют почти все — получив в руки автоматы, разведчики нежно гладили вороненую сталь, словно лаская любимых после долгой разлуки. Это ли не настоящее солдатское счастье — вновь обрести уверенность. Полночи ходить без оружия было тяжелей, чем бегать босиком по стеклу. Каждый щелчок затвора звучал как возвращение права дышать.

Я взял свой «МП–40», проверил магазин, передёрнул затвор, поставил на предохранитель и только тогда почувствовал, что плечи немного расслабились.

— Вот теперь я — человек, — сказал Седых, затягивая на себе ремень с подсумками. — А то шёл по городу, как арестант на прогулке.

— Зато красиво выглядел, — сказал Круглов. — Почти мирный гражданин. Только морда разбойная.

— У тебя, Петька, вообще лицо такое, что тебя даже в храм без проверки не пустят, — ответил Седых. — Скажут, где украденные подсвечники?

— Хорош трепаться, — шикнул на них Зимин, и разговоры сразу стихли. — Слушай мою команду! — сказал он негромко, но все повернулись к нему. — Вооружаемся быстрей, без радостных плясок. Порядок движения такой: Панкратов с пулеметом у переднего борта. Круглов его страхует. Мишка Седых и Гришка Гаврилюк — задний сектор. Климчук и Кулешов — левая и правая стороны. Вовка за руль. Ехать будем быстро, но без дурости. Фары включай только там, где мы можем подвеску убить или в канаву нырнуть. Всё ясно?

— Ясно, командир, — ответил я и первым полез в кабину.

Панкратов установил «МГ–34» на крыше кабины, и встал у переднего борта, широко расставив ноги. Со стороны он казался живой орудийной башней крупного калибра. Круглов встал рядом с ним. Седых и Гаврилюк разместились в задней части кузова, Климчук и Кулешов сели по бортам, держа оружие наготове. Зимин занял место рядом со мной в кабине. Я привычно проверил рычаг переключения передач, педали, включил зажигание, нажал рычаг электростартера.

Остывший двигатель схватился не сразу, пару раз кашлянул, потом ожил, загудел низко и ровно. Сержант одобрительно хмыкнул. Я осторожно выжал сцепление, включил передачу и медленно вывел грузовик задним ходом из зарослей. Ветки скребли по бортам, тонкая берёзка хлестнула по кронштейну бокового зеркала, едва его не снеся, колёса пару раз пробуксовали на мягком грунте, но потом нащупали колею.

Выбравшись с заброшенного участка на проезжую часть, я на секунду остановился, словно прощаясь с городом.

— Погнали, Вовка, — сказал Зимин тихо. — Хватит с нас Пинска.

Я тронулся и, сделав пару поворотов по памяти, вывел грузовик на дорогу, ведущую в Малориту.

Несколько раз из дворов выглядывали люди, но, увидев немецкий грузовик и пулемёт на кабине, тут же исчезали. У последних домов дорога сузилась. Здесь уже пахло не гарью, а мокрой от росы травой. Слева чернели огороды, справа тянулся редкий кустарник. Вдалеке, там, где дорога уходила в лес, стояла «полуторка» с погашенными фарами. Возле неё маячили фигуры людей. Небольшая группа красноармейцев, человек пять или шесть. Один стоял у капота, другой сидел на подножке, остальные расположились вдоль обочины. Винтовки в руках, но стволы задраны в небо. Увидев нас, они оживились, а высокий боец у капота поднял руку.

— Тормози, — сказал Зимин.

Я сбросил газ и остановил «Опель–Блиц» метрах в десяти от «полуторки». Двигатель не глушил. Панкратов наверху не шевельнулся, только ствол «МГ–34» едва заметно сместился в сторону встречающих. Это движение заметили все, и красноармейцы у обочины перехватили свое оружие поудобнее, но пока не направляли на нас.

Зимин вышел из кабины первым, держа автомат стволом вниз, но так, чтобы в любой момент его можно было поднять. Я остался за рулём, внимательно прислушиваясь. Высокий красноармеец подошел к Зимину. На черных петлицах блеснул ряд «треугольников», похожих на зубья пилы — старшина. Молодой мужик, лет тридцати, с обветренным лицом, запавшими глазами и густой щетиной, явно несколько дней не вылезающий из «боёв и походов». На его гимнастёрке темнели пятна, на ремне висела кобура с «Наганом».

— Сержант Зимин, разведрота семьдесят пятой стрелковой дивизии, — представился наш командир, подходя к старшине вплотную. — Нужна помощь?

— Старшина Рябов, отдельный сапёрный батальон, — ответил старшина, оглядев Зимина, наш грузовик, пулемёт на крыше кабины. — Хотя от батальона осталось одно название, «полуторка», шесть бойцов и ящик взрывателей без взрывчатки. Это же у вас немецкий грузовик?

— Теперь он наш, а не немецкий, — сказал Зимин. — Законный трофей. Так чего ты хотел, старшина? Прости, мы торопимся.

— И ты прости, сержант — не ожидал увидеть посреди ночи вражескую машину с красноармейцами в кузове, рука сама к «Нагану» потянулась, — ответил Рябов. — Куда путь держите, если не секрет?

— К Малорите, — сказал Зимин. — Там наша дивизия оборону держит.

Рябов несколько секунд смотрел на него молча, потом сплюнул в пыль.

— В ту сторону лучше не соваться, сержант. Я видел немцев километрах в десяти отсюда. Бронемашины, грузовики, пехота. Может, передовой дозор, а может уже голова колонны. Потому я тебя и тормознул — захотел предупредить, — объяснил Рябов.