Инженер из будущего. Книга четвертая (СИ) - Черный Максим

Он сделал паузу.

— Я считаю, что мы не можем ждать. Каждый день промедления играет на руку противнику. Если мы позволим немцам нанести удар первыми, мы потеряем авиацию на аэродромах, лишимся управления войсками из-за нарушения связи и будем вынуждены отступать, неся огромные потери. Поэтому я предлагаю рассмотреть вопрос о нанесении упреждающего удара.

В кабинете повисла тишина. Сталин медленно повернулся от карты к Жукову.

— Упреждающего удара? — переспросил он.

— Так точно. Пока противник не завершил подготовку. Пока его войска ещё не полностью отмобилизованы. Нанести удары авиацией по аэродромам и скоплениям войск. Выдвинуть механизированные корпуса и разгромить немецкую группировку в приграничных районах.

— То есть напасть первыми? — уточнил Молотов.

— Нанести упреждающий удар, — твёрдо повторил Жуков. — Это не агрессия. Это самооборона. Мы знаем, что они готовятся напасть. У нас есть данные. Мы имеем право защитить себя.

Тимошенко поддержал Жукова. Нарком обороны говорил спокойно, но весомо:

— Товарищ Сталин, я согласен с Георгием Константиновичем. Если мы будем ждать, мы потеряем инициативу. А инициатива в современной войне это всё. Немцы уже показали в Польше и во Франции, как они действуют. Они не ждут. Они наносят удар первыми, внезапно, всеми силами. Мы должны быть готовы ответить тем же.

Сталин слушал молча. Его лицо оставалось непроницаемым. Потом он повернулся к Берии.

— Лаврентий Павлович, что говорит ваша разведка? Есть ли подтверждения, что Гитлер нападёт именно сейчас?

Берия, до этого молча куривший в углу, отложил папиросу и раскрыл папку.

— Данные противоречивы, товарищ Сталин. С одной стороны имеются донесения о концентрации войск. С другой имеются сообщения от нашей агентуры в Берлине о том, что Гитлер пока не принял окончательного решения. Есть сведения, что часть немецкого генералитета выступает против войны на два фронта. Кроме того, англичане активно распространяют слухи о скором нападении Германии на нас, возможно, чтобы спровоцировать конфликт и отвлечь Гитлера от Британских островов.

— То есть вы не уверены? — уточнил Сталин.

— Я не могу быть уверен на сто процентов, — признал Берия. — Никто не может. Но я считаю, что риск внезапного нападения существует. И он растёт с каждым днём.

Сталин снова повернулся к карте. Несколько минут он молчал, и в кабинете стояла такая тишина, что было слышно, как тикают большие напольные часы в углу. Потом он заговорил, так негромко, но каждое его слово падало в эту тишину, как камень в воду.

— Товарищи, я понимаю вашу озабоченность. Понимаю и разделяю её. Гитлер это агрессор. Это ясно всем. Но именно поэтому мы не можем напасть первыми.

Жуков хотел возразить, но Сталин поднял руку, останавливая его.

— Дослушайте. Если мы нанесём удар первыми, мы станем агрессорами в глазах всего мира. Англия, которая сейчас воюет с Германией, может заключить с ней сепаратный мир. Америка может отвернуться от нас. Мы окажемся в политической изоляции. А Гитлер получит то, чего он добивается: представить себя жертвой коммунистической агрессии и объединить Европу против нас. Мы не можем дать ему такой повод.

— Но товарищ Сталин, — не выдержал Тимошенко, — если они ударят первыми, мы потеряем…

— Мы не потеряем, — перебил Сталин. — Мы выстоим. Но мы должны сделать так, чтобы весь мир увидел: войну начал Гитлер. Не мы. Тогда Англия и Америка будут на нашей стороне. А без них победить будет гораздо труднее.

Он подошёл к столу и взял трубку. Раскурил её, выпустил клуб дыма.

— Я не отвергаю меры предосторожности. Войска пусть будут приведены в боевую готовность. Авиацию рассредоточить. Резервы выдвинуть к старой границе. Но никакого упреждающего удара. Пусть Гитлер нападёт первым. Пусть он станет агрессором. А мы будем защищать свою землю.

Жуков молчал. Максим видел, как сжимаются челюсти начальника Генштаба, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край стола. Жуков был военным. Он понимал, чего будет стоить это решение в первые дни войны. Но он также понимал, что Сталин он главный, и его слово окончательно.

И тогда Максим решился.

— Товарищ Сталин, разрешите?

Сталин повернулся к нему. В его взгляде мелькнуло удивление, он, видимо, не ожидал, что технический консультант попросит слова на таком совещании.

— Говорите, Егоров.

Максим встал. Сердце колотилось, но голос звучал ровно.

— Товарищ Сталин, я полностью согласен с вами: мы не можем напасть первыми. Это было бы политической ошибкой. Но мы можем сделать так, чтобы быть готовыми к отражению удара в любой момент. Так, чтобы это не выглядело как провокация.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю назначить на июнь месяц всеармейские учения. Не скрытые, не тайные, а открытые. Пусть все округа, все армии, все дивизии будут приведены в состояние полной боевой готовности. Пусть личный состав будет поднят по тревоге, техника выведена из парков, авиация рассредоточена по полевым аэродромам, склады отодвинуты от границы. Если Гитлер увидит, что мы проводим учения, он не сможет использовать это как повод. Учения это не провокация. Это обычная деятельность армии.

— Учения, — задумчиво повторил Сталин. — И когда, по-вашему, их следует провести?

Максим на мгновение замер. Вот он, момент истины. Если он назовёт точную дату это вызовет подозрения. Если не назовёт его предложение может быть отвергнуто как слишком неопределённое.

— Я предлагаю назначить учения на один час ночи двадцать второго июня, товарищ Сталин.

— Почему именно двадцать второго?

— Потому что это самый длинный день в году, — спокойно ответил Максим. — День летнего солнцестояния. Для солдат и командиров это будет легко запомнить. И потом, он позволил себе лёгкую усмешку, — в самую короткую ночь в году спать всё равно некогда. Так пусть лучше люди займутся делом.

Сталин посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл глаза на Жукова.

— Что скажете, товарищ Жуков?

Жуков, казалось, обдумывал услышанное. Потом медленно кивнул.

— Это разумно, товарищ Сталин. Учения это то, что не вызовет подозрений. Но при этом позволит нам привести войска в полную боеготовность. Если Гитлер нападёт, то он встретит не спящие гарнизоны, а армию, готовую к бою. Если не нападёт, то мы проведём учения и вернёмся в казармы. В любом случае мы ничего не теряем.

— А если немцы воспримут учения как подготовку к нападению? — спросил Молотов.

— Учения проводятся регулярно, — ответил Максим. — Это нормальная практика любой армии. Если мы объявим о них официально, через ТАСС, это будет выглядеть как рутинное мероприятие. Немцы сами проводят учения у наших границ. Почему мы не можем?

Берия, до этого молчавший, вдруг подал голос:

— А идея хороша. Учения это легенда, которая позволяет нам сделать всё, что нужно, не давая Гитлеру повода для обвинений. Я поддерживаю.

Сталин ещё некоторое время молчал, глядя на карту. Потом повернулся к Жукову.

— Хорошо. Готовьте директиву. Учения назначить на один час ночи двадцать второго июня. Все войска приграничных округов привести в состояние повышенной боевой готовности. Авиацию рассредоточить. Резервы выдвинуть к старой границе. Но никаких движений, которые могут быть восприняты как подготовка к нападению. Никакой стрельбы без команды. Никаких переходов границы. Войска должны быть готовы к обороне, но не к атаке. Понятно?

— Так точно, товарищ Сталин, — ответил Жуков.

— Тогда выполняйте.

Когда совещание закончилось и участники начали расходиться, Максим задержался у карты. Он смотрел на синие значки: немецкие дивизии и думал о том, что только что сделал. Он не изменил дату войны. Он не мог её изменить, слишком многое было предопределено. Но он сделал так, что армия встретит врага не спящей, а готовой к бою. Авиация не будет уничтожена на аэродромах. Склады не будут взорваны в первый же час. Войска займут оборону. И сталинская линия, его линия, которую он восстанавливал последние полгода, встретит немцев огнём.