Механизатор широкого профиля (СИ) - Громов Арсений

За четыре месяца я побывал в нём раз двенадцать: на складе, в кассе, в кузнице, в райфинотделе, на приёмном пункте и ещё в конторе МТС, которая стоит на самом краю. Всё это лежит по краям, и человек, ездящий в район за деталью, знает дорогу от въезда до нужной двери и обратно, а что там между дверьми — не знает и не задумывается.

Седьмого ноября район открылся мне целиком, и открылся по единственной причине: в этот день он весь вышел на улицу.

Демонстрация в райцентре — вещь, о которой стоит рассказать подробнее, чем она того заслуживает.

Собирались к десяти у школы. Шли по главной улице до площади перед райисполкомом, где стояла трибуна, сколоченная из досок и обтянутая кумачом, и на трибуне стояло человек восемь.

Колонн было шесть: райисполком с райкомом, школа, больница, промкомбинат, МТС и колхоз «Заря» — тот единственный колхоз, который стоит прямо в райцентре и потому ходит на демонстрации, тогда как остальные двадцать восемь в этот день доят коров.

Мы стояли за промкомбинатом. Впереди несли два портрета и транспарант, а сзади шёл духовой оркестр из четырёх человек, и оркестр этот играл одно и то же с перерывами по три минуты, и к концу площади уже никто не понимал, где он остановился в прошлый раз.

Народу на улице было тысячи полторы: для Осташина это всё население и ещё приезжие. Стояли, между прочим, хорошо. Морозец был лёгкий, снег в тот год выпал рано и лежал чистый, бабы были в платках понаряднее, ребятишки лазали по забору у школы, и с трибуны говорили про подъём сельского хозяйства и про решения сентябрьского пленума, и говорили это в третий раз за два месяца, и всякий раз слушали.

Слушали, если разобраться, не речь. Слушали цифру. С трибуны в этот день впервые за много лет назвали цифру заготовительных цен, и когда сказали про скот, по колоннам прошёл тот особый гул, который в деревне означает не одобрение, а проверку: каждый сверял со своим.

После демонстрации все пошли в чайную.

Чайная в Осташине — заведение на двенадцать столов, с буфетом, где стоят три сорта конфет и водка в разлив, и в обыкновенный день там сидят четверо: шофёры и командированные. Седьмого ноября туда набилось человек восемьдесят, и стояли в дверях, и пар шёл, как в бане.

Район в тот день единственный раз за весь год встал передо мной целиком.

За одним столом сидели наш Гречко и директор соседней, Никольской МТС, и спорили про зимний ремонт, и спор у них шёл на цифрах, и было ясно, что оба говорят правду и оба привирают на четверть. За другим — трое председателей колхозов, из которых один был Кобылин, и они ни о чём не спорили, а слушали четвёртого, приезжего. У окна сидел агроном Гринберг, один, с чаем и с книжкой, и ботинки у него были чищены даже седьмого ноября.

За третьим столом, у самой двери, где дует, сидели восемь человек с промкомбината и пели, и пели они хорошо, потому что промкомбинат — это в основном женщины, а женщины в Осташине поют лучше, чем делают всё остальное.

Тут мне и открылась простая вещь, до которой сам бы я не додумался.

Район — это не двадцать девять колхозов, шесть МТС и цифры в сводке. Район — это восемьдесят человек, которые все друг друга знают в лицо и все друг про друга помнят лишнее. Кобылин помнит, кто у кого в тридцать девятом брал лошадь. Дудник помнит, кто в сорок седьмом привёз ему мокрое зерно и сказал, что сухое. Гречко помнит про всех, потому что через его мастерскую за семь лет прошли все.

И всякая бумага, которую они друг про друга пишут, ложится поверх этой памяти, а вовсе не на чистое место, и потому у двух разных людей тот же лист читается по-разному.

Работать в таком районе бумагой можно.

Только надо помнить, что читают её люди, которые сидят по восемьдесят человек в одной чайной раз в году и всё остальное время знают друг про друга всё.

Проходя мимо окна, я поздоровался с Гринбергом.

Он оторвался от книжки, узнал меня и показал на свободный стул, чего я не ожидал вовсе.

— Садитесь, Егор Кузьмич. Только ненадолго: я к трём уезжаю.

— Илья Аронович, вы ведь сюда не за чаем.

— Разумеется, нет. — Он закрыл книжку, заложив пальцем. — Я сюда приезжаю раз в год именно седьмого ноября, потому что это единственный день, когда двадцать девять председателей находятся в одном помещении и по случаю праздника отвечают на вопросы. За полтора часа я узнаю про семена больше, чем за полгода разъездов.

— И много выходит?

— В этом году скверно. — Гринберг снял очки. — Строго говоря, они сами не знают, чем сеяли. Восемь человек из одиннадцати опрошенных назвали мне сорт, которого в области нет с сорок девятого года.

Он надел очки и открыл книжку обратно, и я понял, что разговор кончен.

А у стены, за угловым столом, сидели двое, и перед ними стоял чайник, и никто к ним не подсаживался.

Один был Стожаров. Второго я не знал, но узнал через полчаса.

Гречко нашёл меня у буфета.

— Ветлугин. Тебя зовут.

— Кто зовёт?

— Ярцев. — Он посмотрел на меня как-то по-новому. — Первый секретарь райкома. Сейчас, при мне, спросил, тут ли ты.

— А зачем?

— А вот я почём знаю, — отозвался Гречко с непонятным раздражением. — Иди, тебя ждут. И это самое… — Он помялся. — Ты там не умничай.

Райком помещался в двухэтажном доме напротив райисполкома, и седьмого ноября он работал, потому что праздник — время, когда начальство на месте, а не наоборот.

В коридоре второго этажа стоял запах натёртого пола и сушёных чернил. У окна сидели трое и ждали. По коридору взад-вперёд ходил человек с папкой — инструктор, приезжавший в августе в «Путь Ильича» считать поголовье.

Дверь была обита чёрным дерматином, и на ней висела табличка. Приняли меня через двадцать пять минут.

Пётр Данилович Ярцев оказался человеком лет пятидесяти, крупным, с тяжёлыми плечами и с руками, по которым сразу видно, чем человек занимался до сорока.

Сидел он сбоку от стола, а не за ним, и стол у него был почти пуст: две папки и телефон.

— Садись, Ветлугин.

Я сел, и он молчал секунд двадцать, сложив ладони домиком, и я эти двадцать секунд отсидел, и они по сей день числятся у меня самыми длинными в том году.

— Ты зябь на Гари поднял без отвалов, — сказал он наконец.

Я, надо думать, изменился в лице, потому что Ярцев чуть шевельнул бровью.

— Не пугайся, никто не доносил. — Он развёл ладони. — Я в позапрошлое воскресенье ездил в Никольское и с дороги видел поле. Я, Ветлугин, полем не читаю сводок, но пашню от пашни отличаю с пятидесятого года.

— Пётр Данилович…

— Погоди. Я тебя не судить позвал. — Он снова сложил ладони. — Ты мне лучше скажи: зачем?

Тогда и стало ясно, что просчитать этого человека мне не удастся.

За четыре месяца я привык к тому, что люди в этом районе устроены понятно. Кобылину нужна заполненная графа. Стожарову — цифра в срок. Гречко — чтобы машины ходили. Каждый из них хотел чего-то, и, поняв чего, можно было строить разговор.

Ярцев не хотел ничего, что я мог бы назвать. Он задавал вопрос и ждал, и ждал столько, сколько нужно, и на второй вопрос отвечать было уже труднее, чем на первый.

— Гумусовый слой там двенадцать сантиметров, — сказал я. — Пашем на двадцать два. Восьмой год выворачиваем подзол наверх и восьмой год снимаем четыре центнера.

— С агрономом говорил?

— Говорил в сентябре, на поле.

— Гринберг подписал?

— Не подписал.

— И правильно сделал. — Ярцев не пошевелился. — А ты сам-то понял, отчего не подписал?

Я ответил, что Илья Аронович не подписывает того, за что не может отвечать письменно.

— Наполовину, — сказал он, подумав. — Вторую половину тебе не скажу, сам догадаешься.

Вторую половину я сообразил недели через две, и была она простая: Гринберг не подписал ещё и потому, что подпись агронома превратила бы мою самоволку в его рекомендацию, а рекомендацию проверяют по всему кусту. Он берёг не себя. Он берёг восемнадцать гектаров от того, чтобы их размножили на четыре тысячи.