Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ) - Дамиров Рафаэль

Мы спустились внутрь. Блиндаж служил ротному и штабом, и жилищем: вдоль стен тянулись нары, застеленные плащ-палатками, посередине стоял добротный стол с резными ножками, видно, приволокли его из какой-то чудом уцелевшей квартиры. На столе горела карбидная лампа, развернута была карта. У другой, дальней стены пристроился связист с телефонным аппаратом, а больше тут вряд ли кто торчал целый день. Но воздух все одно был тяжелый, подвальный, пропитанный махоркой и сыростью. Ну и запахом портянок — никуда от него не деться. За столом сидел командир роты Иваненко, рядом примостился политрук.

— А, Потапов! — воскликнул Иваненко. — Заходи, заходи. А это, стало быть, наш Сотников? Что ж, наслышан. Присаживайтесь.

Меня Иваненко, видимо, не помнил, хотя лично распределял тогда, после переправы. Оно и понятно, столько бойцов через него прошли, и многие в один конец.

Мы сели. На самодельной лавке у стены я приметил ещё одного — того самого хлыща, что подбивал клинья к Нюрке. Поглядывал он на меня недобро. Сидел развалившись, нога на ногу, молодой, гладкий, в командирском звании старшего лейтенанта, в габардиновой гимнастёрочке дорогого сукна, и весь вид его выражал, что попал он сюда по недоразумению и торопится по делам поважнее.

— Ну что, Сотников, — откинулся на стуле командир роты. — Говорят, ты лаз нашёл. Мне Потапов каждый день доклады шлёт: копаем, копаем, а толку нету, конца-краю не видать.

— Работаем, товарищ капитан, — отозвался Потапов.

— Да погоди ты, — Иваненко махнул на него рукой. — Я, так сказать, с первоисточником потолковать хочу. Сам же говоришь, парень у тебя толковый, дельные мысли выдаёт. Вроде как, двух снайперов снял, хотя сведения и не подтверждены.

— Как же не подтверждены, товарищ капитан? — привстал Потапов. — Я лично видел в стереотрубу, подтверждаю.

— Ну будет, будет, садись, чего вскочил, как ужаленный, — усмехнулся Иваненко. — Что молчишь, Сотников? Твои соображения. Сколько нам ещё копать?

— Тут наперёд не угадаешь, товарищ капитан, — сказал я. — Кое-где труба вовсе обрывается, перепахана бомбёжкой, приходится её будто заново отыскивать да подпорки ладить, чтоб сверху не осыпалось. Но, думаю, в скором времени выйдем за вражеские позиции.

А сам подумал: неужто меня вызвали только из-за трубы? С этим бы Потапов и без меня легко управился.

— Я чего тебя вызвал-то, — будто почувствовав мой вопрос, проговорил Иваненко, испытующе поглядев на меня. — Вот, познакомься: комсорг полка, товарищ Прохоров Андрей Павлович. Проводит комсомольские собрания для поднятия боевого духа, так сказать. Парней у меня в роте молодых много, почитай, все комсомольцы, а пополнение зелёное, иные пороху толком и не нюхали. Вот я и предложил товарищу Прохорову, чтобы ты на таком собрании выступил.

— На собрании? — приподнял я бровь. — Я?

— Ну не я же, — хмыкнул Иваненко. — Расскажешь, как вы там дом держите, как сноровкой да храбростью врага бьёте. Чтобы молодняк смелости поднабрался, послушал бывалого комосмольца. Сможешь?

— Так-то я, товарищ капитан, не оратор, — сказал я, уже понимая, что вопрос ротного был почти риторический. — Но попробую.

Тут вмешался Прохоров. Он выбрался из своего угла, неторопливо прошёлся по блиндажу и встал прямо передо мной. Был он невысок, узкоплеч, с гладким, румяным, необыкновенно сытым по фронтовым меркам лицом, с тонкими губами и бегающими светлыми глазками, в которых сквозило ленивое высокомерие. Гимнастёрка на нём была чистая, отглаженная, ремень скрипел новой кожей — на передовой такого щёголя сразу видать.

— Не надо пробовать, красноармеец Сотников, — проговорил он с начальственной растяжкой в голосе. — Комсомольская организация поручает тебе ответственное задание, и будь добр — выполняй. А то, может, ты там, в доме, отсиживаешься, а все твои подвиги — одна выдумка.

— Товарищ старший лейтенант, — вставил Иваненко, и в голосе его прорезалась жёсткость. — Я своему взводному верю, у меня каждый день, что ни доклад от него, то про Сотникова. Сотников — пример для бойцов, и я сам настоятельно прошу, чтобы сегодня он выступил перед нашим пополнением.

Но комсорг не унимался.

— Я личный листок по учёту кадров на этого Сотникова изучил, — сказал он. — Ничем выдающимся боец не отмечен. Самый обыкновенный. Да и на фронте недавно. Доверим ли мы такое ответственное поручение? Может, лучше орденоносцев следовало пригласить?

— Ну, знаешь ли, Андрей Павлович, — поморщился командир роты. — Война многих меняет. У меня бывшие трактористы нынче в лучших бойцах ходят, вон, два брата Назаровы — а на гражданке от пашни не отрывались.

И тут я не выдержал.

— Если вы, товарищ старший лейтенант, сомневаетесь, — обратился я к комсоргу как можно ровнее, — то пойдёмте с нами в тот самый дом. Сами на всё и поглядите. Оно гораздо нагляднее будет, чем по одним бумажкам судить.

Хотел добавить, что в штабе бумажки ворочать любой дурак сможет, да вовремя сдержал себя. За пререкания со старшим по званию на фронте можно было схлопотать крепко, а вздумай командир раздуть все — недолго и под трибунал угодить за неподчинение, а оттуда уж дорога только в штрафную роту. Оно мне ни к чему. Но злость во мне всё же закипела, и сдержать её до конца не удалось.

— Ты как с командиром разговариваешь, красноармеец? — взвился Прохоров, аж побелев.

— Тише, тише, не кипятись, Прохоров, — осадил его вместо меня Иваненко. — Молодой он ещё, горячий. На фронте всего ничего, чуть больше недели. Устал, не обтесался покуда.

— Так пусть обтешется, — процедил комсорг. — Я лично потом наведаюсь и проверю, как ты устав знаешь. — И повернулся ко мне: — Запомни это, боец.

— Если не убьют, то свидимся, — тихо сказал я.

Комсорг дернулся.

— Нет, вы поглядите, товарищи, — он обвёл присутствующих взглядом и жестом, будто призывая в свидетели. — Как он зубы скалит. Как с командиром разговаривает. И ему вы хотите доверить выступление на комсомольском собрании?

Но хлыща никто не поддержал — ни Иваненко, ни политрук, а связист в углу даже хихикнул в кулак.

Комсорг, дёргано переставляя ноги, вышел, а Иваненко придвинулся ко мне и тихо проговорил:

— Ты, Сотников, не бери в голову. Больно резкий у нас комсорг. Иди готовь речь, подыши, а через полчаса жду тебя здесь же.

Мы с Потаповым вышли. И он мне растолковал, что за птица этот Прохоров. Числился он на должности комсорга при штабе полка. В отличие от комсорга роты, в полку эта должность была штатная, а не общественная. На передовой находиться не любил, а комсомольцами руководил из тыла на расстоянии, давая ценные указания. За эту руководящею линию он и держался, потому что давала она ему повод заниматься демагогией, а не делом. Но иногда приходилось и ему разъезжать по ротам по комсомольской линии. Случись же где заварушка или обстрел, у него всегда находился неотложный повод укатить обратно в штаб, подальше от передовой.

И никто против комсорга слова сказать не смел. Потому что отец его, Прохоров Павел Игнатьевич, был полковым комиссаром, и служил в политотделе армии, и под такой защитой сынок, очевидно, чувствовал себя вольготно и уверенно.

Комсомольское собрание устроили там же, в блиндаже ротного. Народу набилось битком — молодые бойцы из пополнения, человек двадцать, расселись на нарах, на ящиках из-под патронов, кто-то пристроился прямо на земляном полу. Прохоров открыл собрание положенными словами, зачитал что-то по бумажке про текущий момент и долг комсомольца, а потом, поморщившись, будто через силу, кивнул на меня:

— Вот, товарищи, боец Сотников из взвода лейтенанта Потапова. Держит дом на нейтральной полосе. Послушаем, что он скажет.

Конечно, если б он действительно понимал, как важно поднять или хоть не уронить боевой дух, представить он меня мог и по-другому. Даже я, человек, к партсобраниям непривычный, понимал, что мы тут не для галочки собрались, что порой несколько слов могут изменить всё.