Пепел Павильона Сливы (СИ) - Хонихоев Виталий

Вот и выходит, что название поэтического вечера, разосланное по павильонам на листках дорогой бумаги с золотым тиснением — было сделано специально чтобы лишний раз сучковатой палкой в глаз Соно-химэ ткнуть и слухи посмаковать. Мероприятие во внутреннем дворе и без скандала все равно что брачная ночь без невесты. Или деревенская свадьба без драки.

— Все так плохо? — вздыхает Соно, опуская кисть на подставку из красного дерева. — Опять они про меня стихи сочинять будут?

— Утренний туман в чужом саду. — признаюсь я.

— Хм. — задумывается она. — Бывало и хуже. Я рада что мы пойдем вместе… вдвоем там не так скучно. — Она снова взяла кисть и замерла над листком бумаги. Потом нанесла несколько черт, аккуратно ведя кисть сверху вниз. Птичка.

— Конечно. — киваю я, про себя думая, что скучно там точно не будет.

К Павильону Сосен и Цитр мы прибыли, как и положено — в паланкине. Вернее, как «мы» — вдовствующая герцогиня (если на западный манер), Принцесса Весенней Луны, Соно-но Цубонэ (как положено обращаться здесь) — в паланкине, который несли восемь носильщиков — четверо спереди и четверо сзади. Рядом с паланкином семенила скромная я, держа зонтик против солнечных лучей, ибо поэтический турнир, вот незадача, был назначен на столь ранний час, что солнце все еще стояло в самом зените. А у местных красоток нет ничего ужасней чем загореть, кожа у благородной леди должна быть белоснежной, ибо загорелыми до черноты тут только голоногие крестьяне ходят, которые день-деньской в поле. Кстати, еще одна черта, за что таких как наместник Татибана тут не жаловали — он-то загорелый, не до черноты конечно, но как любой нормальный мужик весной, где в дороге, где на охоте, а где и на войне — когда тут от солнца прикрываться?

Внутри Павильона Госпожи Кагуи, в обширном внутреннем дворе все было готово к проведению поэтического турнира, стояли низенькие столики с письменными принадлежностями на них — на каждом по бруску туши, по специальной тушечнице из тёмного чернильного камня, по стопке нарезанной бумаги такого нежно-кремового оттенка, какой бывает у внутренней стороны лепестка, и по две-три кисти разной толщины, аккуратно уложенные на фарфоровые подставочки в виде свернувшихся драконов. Столиков было двенадцать, расставленных полукругом в два ряда — шесть и шесть — так, чтобы все участницы могли видеть друг друга, но при этом ни одна не оказывалась лицом к лицу со своей соперницей. Тонко сработано: вроде бы и собрание подруг, а на самом деле каждая сидит наискосок, чтобы взгляд её соседки наискось доставал любую другую без поворота головы. Я бы так батарею расставила, чтобы сектора обстрела перекрывались, прямо бастионы, равелины и контрэскарпы.

Сам двор был отделан с изяществом, сразу было видно: денег не считали, но и не сорили ими почем зря. Полы павильона, выходившего во двор открытой галереей, были выстланы свежими татами — такими свежими, что от них ещё пахло сухой соломой и чем-то травянисто-летним, хотя на дворе ещё толком и весна-то не разогналась. По галерее, поверх татами, были разложены тонкие шёлковые подстилки — у каждого столика своя, и все разного цвета, но все — в одной гамме: бледно-лиловое, бледно-зелёное, бледно-золотое, оттенок выцветшей сливы, оттенок речного ила на закате. Ни одного яркого пятна. Сразу понятно — хозяйка не хочет, чтобы чей-то наряд выделялся на фоне подушки; пусть все будут на равных, пусть соревнуются лицами, а не тканями.

По периметру двора стояли каменные фонари, сейчас, в дневной час, разумеется, не горящие, но всё равно создающие впечатление — вот, мол, и вечером мы тут собирались, и утром, и на рассвете, и вообще наш павильон живёт круглые сутки культурной жизнью. На самом верху, над галереей, был натянут навес из плотного, выбеленного на солнце холста — чтобы солнце, не било дамам прямо в лицо и не мешало мероприятию.

В дальнем конце галереи, чуть приподнятом над остальными местами — ровно на один татами, не больше, не меньше, чтобы и обозначить старшинство, и не оскорбить гостей высокого ранга — было устроено место хозяйки. Подушка там лежала чуть побольше прочих, и оттенок у подстилки был такой — дымчато-розовый, цвет ранней зари над прудом. Возле подушки — столик повыше, и письменные принадлежности на нём были побогаче: тушечница из чернильного камня с золотой инкрустацией по краю, кисти с перламутровыми рукоятками, а бумага лежала не в стопке, а в специальном лакированном ящичке с крышкой, на которой был выписан, мелко и изящно, какой-то стих — издалека я разобрать не могла, но по ритму строк догадывалась, что это что-то из старого, из материкового, из тех времён, когда поэзия писалась мужчинами и про политику, а не женщинами и про чувства.

Самой хозяйки пока не было. И это тоже было сделано нарочно — пусть гостьи рассядутся, пусть пообвыкнутся, пусть прочувствуют, на чью территорию пришли, а уж потом выйдет Госпожа Кагуя, и выйдет так, чтобы все головы повернулись разом.

Паланкин остановился и две девушки из свиты Госпожи Кагуи, в одинаковых светло-серых платьях с узором из веточек ивы — метнулись было к нему, чтобы помочь Соно-химэ выйти, но я заступила им дорогу, смерив взглядом. Ишь чего, будут они мою принцессу из паланкина извлекать… нечего. Сама извлеку. Открыла дверцу, помогла химэ выйти… не такие уж и удобные эти паланкины, дверца вверх и в сторону открывается, а внутри места как в хорошем сундуке, сидеть приходится в три погибели, ни ноги не вытянуть, ни растянутся в полный рост, одним словом, неудобно.

Две из ларца, одинаковы с лица и в своих ивовых кимоно — поклонились низко и отошли в сторону. Мы с Соно-химэ чужие на этом празднике жизни, соревнуются две команды — светло-зеленые — это команда хозяев или Госпожи Кагую, или как ее тут зовут — Сияющей Принцессы. Госпожа Кагуя — родная сестра старшего из Тайра, самого господина Киемори, однако потом вышла замуж за одного из Фудзивара, который благополучно скончался не то отравившись рыбой, не то подхватив лихорадку. Про себя я отметила, что вообще быть мужчиной в эту эпоху, да еще и мужем знатной дамы — чрезвычайно опасная профессия. Лично я вот уже двух вдов знаю тут — мою химэ и Госпожу Кагую.

Нас с Соно-химэ провожают на трибуны, сажают не просто так, а в президиум, по правую руку от хозяйки и я подозреваю что есть в этом утонченная издевка, как и в названии темы поэтического поединка. Все же прекрасно понимают, что тема изящно обыгрывает конфуз в спальне у Соно-химэ, а тут еще и она — вот сидит. Впрочем, сама Соно-химэ невозмутима и спокойна как скала, ничем не выдает что понимает суть издевательства. Про себя я понимаю, почему при дворе у нее слава слегка «тормознутой» закрепилась — уж слишком много ей фильтровать приходится, делать вид что не понимает… а что иначе? Мужа у нее нет, защитить ее некому, а сама она любому конфликту предпочтет подчиниться и не отсвечивать. Как ветка ивы под гнетом снега.

Про себя решаю положить конец травле Соно-химэ. И не потому, что она мне симпатична или что я вот к ней чувствами прониклась… мне и самой выгодно чтобы мою госпожу тут за тряпку половую не держали, ибо отношение к ней — неминуемо отразится на мне. Так что я все это делать буду вовсе не потому, что она мне нравится. Совсем не поэтому. И потом — вот что в ней нравится может? Она же как тряпочка безвольная — куда положишь — там и лежит. Мнения своего не имеет, всем понравиться стремиться, вон даже украшения свои служанкам раздарила, дурочка. Единственный раз, когда впечатлила — когда меч на стену повесила. Но и то, подозреваю что уже бывало такое, когда к ней врывались в спальню, вот и выработала паттерн поведения… ничего тут умного нет. Наверное. Или все же?

Мою химэ усаживают на мягкие подушки и что удивительно — меня тоже рядом с ней. Да, я больше не служанка, мне не надо стоять за спиной в ожидании повелительного жеста, дескать подай то или другое. Теперь я фрейлина, то бишь — помощница и даже немного подружка. Высоко взлетела Аяко из прачечной, как бы крылья не обжечь на солнце.