— Я за них отвечаю, — буркнул Петельников.
— Там уже есть кому за бойцов отвечать, — я показал на младшего лейтенанта; тот как раз что-то резко говорил красноармейцу у вокзальной двери, показывая рукой вдоль путей. — Он строевой командир. Это его люди теперь, не ваши.
— Не его.
— Теперь его. Вы же сами ему их передали.
Петельников нахмурился.
— Александр Сергеевич…
— Нет, подождите. Вы мне только что сказали, что «за них отвечаете». Отлично. Тогда отвечайте и за других.
Кажется, такого ответа он не ожидал.
— У нас четыре машины, профессор, его коллекция, сепараторы и дорога через прифронтовую полосу. Пропуска у кого?
Клим молчал.
— У вас. Кто на постах разговаривать станет? Я? Или профессор Павел Антонович?
Герасимов, стоявший неподалёку, слегка приподнял бровь, как бы в некоей задумчивости.
— Я, конечно, могу попробовать, молодой человек, — заметил он. — Но опасаюсь, что результаты окажутся несколько непредсказуемыми.
Клим сердито покосился на него.
— Так что, Клим Андреевич, вы сейчас не дыру в обороне закрываете, а вы сами её расширяете.
Лицо у него сделалось совсем нехорошим, но я уже разогнался.
— У вас здесь младший лейтенант, то есть строевой командир, два десятка бойцов. Вот пусть он и держит станцию, пока это имеет смысл. А вы нужны в другом месте, вон там, —
Я указал рукой туда, куда уходила дорога на Ленинград. — Потому что если здесь действительно дыра, то надо не героически здесь погибать, а немедленно доложить по команде. Немедленно. Первому же штабу, коменданту, посту, кому угодно.
Клим продолжал смотреть на меня.
Я понял, что попал.
— А если мы сейчас все здесь останемся, — добавил я уже спокойнее, — через час нас положат, и командование даже не узнает, что здесь произошло.
Павел Антонович, слушавший мою тираду, негромко и интеллигентно кашлянул.
— Позволю себе заметить, гражданин начальник, что молодой человек рассуждает вполне здраво.
Клим смерил профессора взглядом.
— Вас я вообще не спрашивал.
— Разумеется. Поэтому и позволяю себе отвечать совершенно свободно, — невозмутимо парировал Герасимов.
— Клим Андреевич, вы здесь уже сделали всё, что могли. Собрали людей, прекратили беспорядочное отступление нашли им командира, расставили посты. Теперь ваша работа — вывести отсюда то самое оборудование, за которым нас послали. Бесценное оборудование, добавлю я.
Петельников молча смотрел на меня; где-то далеко ударила артиллерия, потом ещё раз.
Он перевёл взгляд на младшего лейтенанта — тот деловито командовал, распределяя бойцов по позициям.
Нормальный командир; молодой, усталый, с перевязанной головой — но нормальный.
Клим это тоже видел.
— Товарищ Петельников! — снова донеслось из вагона. — Последняя машина подходит!
Я воспользовался моментом.
— Вот и отлично. Грузим её — и уходим все вместе.
— Я сказал — погрузку закончить! — огрызнулся Клим.
— А я слышал. Но раз уж всё равно спорим, чего людям без дела стоять?
Клим прищурился.
— Вы, гражданин Шереметьев, иногда совершенно невыносимы.
— Спасибо, мне уже не раз говорили. Вы не первый.
Он вдруг коротко усмехнулся, совсем чуть-чуть и я понял — всё, переломил.
— Тридцать минут, — сказал Петельников. — Ровно полчаса. Что успели — то наше. Потом снимаемся. Сержант!
Никитчук снова показался в дверях.
— Я!
— Последнюю машину грузить. Через тридцать минут сворачиваемся, независимо от результата.
— Есть!
И тут уже началась настоящая гонка; никто больше не берег силы.
Ящики один за другим ползли к двери, люди орали друг на друга, шофёр ухитрился подогнать последнюю полуторку так близко, что между бортом и вагоном едва оставалась щель.
— Пошёл!.. Ещё!.. Держи!..
Сепаратор тяжело перевалился на жалобно трещащие доски.
— Не стой! Каток вперёд!
Ящик медленно пополз в кузов.
— Есть!
— Следующий!..
К нам один за другим стали подбегать бойцы из собранной Петельниковым группы, сами, без команды и дело пошло быстрее.
Через тридцать минут вагон опустел, а нас всех шатало, пот заливал глаза.
— Всё! — скомандовал Петельников. — Шабаш! Людей по машинам!
Моторы ожили один за другим; младший лейтенант подошёл к нам, они обменялись с Климом несколькими словами. Петельников пожал ему руку — быстро, без всяких речей, потом сел в последнюю машину; я — в первую, рядом с профессором.
Полуторка дёрнулась, тяжело выбралась с разбитой станционной дороги и повернула к к центру Пушкина.
Ехали медленно, слишком медленно.
Полуторка-то и порожняя не отличалась резвостью, а теперь просела, считай, до самого предела. На каждой выбоине сепараторы глухо бухали в кузове, хотя бойцы притянули ящики чем только смогли. Шофёр ругался сквозь зубы и обходил даже небольшие воронки с таким почтением, словно перед ним были противотанковые рвы.
— Не развалится? — спросил я.
— Машина-то? — он покосился на меня. — Машина нет. Дорога бы не развалилась, если хотя б такой останется, как сейчас, проедем.
Павел Антонович сидел между нами, придерживая руками старомодный, наверное, ещё дореволюционный саквояж, который каким-то чудом удалось втиснуть в кабину и где, по его словам, собрано было «самое ценное».
Коллекцию его распределили по машинам. Я сперва хотел возразить — мало ли что с колонной случится — но потом понял, что именно так и надо. Если попадёт в одну машину, погибнет не всё сразу.
Профессор, кажется, пришёл к тому же выводу.
— Александр Сергеевич, — сказал он, когда мы в очередной раз подпрыгнули на ухабе, — смею надеяться, сепараторы ваши менее чувствительны к тряске, нежели мои культуры.
— Будем надеяться, Павел Антонович.
— Замечательно. Я всегда полагал надежду последним из доступных науке методом.
Город меж тем окончательно опустел. Кто мог уйти, ушёл, кто нет — укрывался по отрытым во дворах щелям — потому что то слева, то справа от нас вставали серо-тёмные султаны разрывов, по городу била тяжёлая артиллерия. Немецкая — это я знал точно. Наша в эти дни отбивала последние натиски на Пулковских высотах.
Мы миновали перекрёсток.
Возле дома стояла брошенная грузовая машина с открытым капотом; рядом никого. Чуть дальше — конная повозка, одно колесо ушло в канаву; лошади уже не было.
Здесь нам наконец попались красноармейцы, десятка три, наверное, взвод, при двух пулемётах, многие тащили цинки с патронами. Шли на юг, сохраняя строй и равнение.
Это понравилось мне уже гораздо больше, шофёр наш тоже повеселел.
— Видали? Наши идут.
— Вижу.
Только куда именно они шли и кого должны были там найти, я не знал.
Мы свернули к Египетским Воротам.
Стрельба слышалась теперь большей части и дорога на север пока была открыта; это я знал, знал совершенно точно и всё-таки невольно поймал себя на том, что каждые несколько минут оглядываюсь назад — проверяю, идут ли остальные машины.
Они шли, все три, кроме нашей.
Последней — машина Клима.
Египетские ворота появились впереди неожиданно — знакомый силуэт, совершенно нелепый сейчас, посреди нарастающего хаоса. Фух, вот они, значит, выбрались.
За воротами начиналась дорога к Ленинграду, а дальше…
— Александр Сергеевич, — тихо сказал профессор. — Советую, как говорят граждане начальники, «не ослаблять бдительность».
— Я и не ослабляю, с чего вы взяли?
— Разумеется. Просто у вас лицо стало такое… довольное. Словно самое трудное уже позади.
Честно говоря, мне так и казалось.
За Египетскими Воротами начиналась деревня Большое Кузьмино; стали реже дома, опустевшая дорога уходила вперёд и сперва я даже обрадовался — можно будет прибавить.
Я оглянулся — остальные машины держались сзади цепочкой.
За крайними домами Большого Кузьмина вдруг несколько раз хлопнуло.
