Барин (СИ) - Уленгов Юрий

Григорий что-то буркнул в бороду и на миг мне показалось, что он усмехнулся. Хотя на деле такого, конечно, быть не могло никаким образом. Григорий и улыбка — вещи несовместимые. Скорее солнце на востоке зайдёт, чем наш нелюдимый охотник улыбнётся.

Михаил серьёзно кивнул. Возражений с его стороны не последовало.

— Дальше. Григорий, ты патроны крутить умеешь?

Охотник коротко кивнул.

— Умею, как не уметь.

— Хорошо. Потом возьмём пару мужиков, пойдём ко мне. Выдам порох, пули, все принадлежности, и начинайте. Нужен запас, и чем больше, тем лучше. Как будет готово — обучите с Егором мужиков, как пользоваться.

— Сделаем, барин, — на этот раз голос подал Егор.

— Я тоже обучен, — подал голос Михаил. — Да и наши умеют, не первый день на промысле.

— Тем лучше. С Григорием и начнёте, он решит, сколько народу надо. Дальше, — я посмотрел на Григория и Егора. — Я вам передам весь арсенал, что от деда остался. Распределите между теми, кто стреляет получше. Поджиги, что Кузьма доделал, — между остальными. Потом доложите, сколько мужиков у нас вооружены. И пусть с оружием везде ходят, привыкают. Ров копают, лес валят — без разницы. Чтоб везде вооружённые ходили. Кто дурочку валять будет — наказывайте, на меня ссылаясь. Только смотрите, чтоб никто себе не отстрелил ничего.

Мужики переглянулись и кивнули.

— Ладно. С военными делами вроде покончили, — я повернулся к Ерофеичу. — Что у нас со рвом? Когда закончим, как думаешь?

— Да сегодня, барин, поди, и готово будет, — Ерофеич приободрился, оказавшись в привычной роли хозяйственника. — Почти к озерцу дотянули.

— Хорошо. Как мужики освободятся — отправляй в лес, к той стороне, что к частоколу подходит. Мне нужно, чтоб на выстрел из фузеи перед забором всё было вырублено. Деревья никуда не таскать — оставлять навалом, на таком же расстоянии, как ров идёт. Чтоб пройти нельзя было. Я хочу, чтобы вдоль забора был такой бурелом, чтоб там сам чёрт ногу сломил, не то что мертвяки. Понятно?

— Понятно, барин, — закивал Ерофеич. — Обеспечим, не извольте беспокоиться.

— И ещё. Собирай всех баб да ребятню, что от работ свободны, и отправляй к Кузьме. Он знает, что делать, всё расскажет и покажет. Пусть отнесутся серьёзно. Итак, всем всё ясно?

— Так точно, барин, — донёсся нестройный гул голосов.

— Ну и отлично, — выдохнул я. — Расходимся — и за работу.

Мужики ушли, а я остался под навесом один. Сел, откинулся спиной к стене и некоторое время смотрел в небо. Высокое, чистое, с лёгкими облаками. Эх. «Как божественна природа и проста…», как сказал кто-то из классиков. Кто именно — не помню, но что классик — точно.

Ладно, поэзия — это хорошо, но пора вставать. Распоряжения розданы, осталось мужикам арсенал выдать с принадлежностями, да своими делами заняться. А дела эти — из тех, которые лучше без лишних глаз делать.

Я вздохнул, поднялся и пошёл к барскому дому. День только начинался и обещал быть очень длинным.

Глава 18

К тому моменту, как я вернулся в барский дом, Григорий с парой мужиков уже дожидались меня у крыльца. Проверочные стрельбы, как я понял, много времени не заняли — я всего-то с десяток выстрелов и услышал, пока ещё у Ерофеича под навесом сидел. Видать, и правда Михаил с мужиками охотниками были хорошими, что Григорий с Егором их мучить не стали.

— Что, как стрелки? — глянул я на Григория.

— Годные, — прогудел он. — Не хуже меня. Я удивлённо вскинул брови: из уст Григория это была высшая мера похвалы. — Столкуемся, — довольно добавил он, поразив меня окончательно.

Хмыкнув, я лишь покачал головой и велел мужикам следовать за мной. Отперев чулан, выдал им бочонок с козодоевским порохом и полученные в городе наборы с пулями и принадлежностями.

— Крутите, как следует, — наказал я. — Здесь и на меня тоже будет, потом приду, возьму часть.

Григорий кивнул, мужики распределили между собой ношу и ушли. Дождавшись, пока они уйдут, я свесился через перила и крикнул в лестничный пролёт:

— Глафира!

Тут же послышался топот босых ног, и девка материализовалась внизу с быстротой, которой позавидовал бы любой денщик.

— Слушаю, барин!

— Сделай мне ещё кофи… — я осёкся, поморщился, — тьфу. Цикория. Кружку цикория сделай и принеси в кабинет, пожалуйста.

— Сей момент!

В ожидании напитка я заглянул в спальню и удивлённо остановился на пороге. Кровать была застелена, да как! На неё не просто набросили одеяло, а перестелили, взбили перину, расправили подушки и даже набросили какое-то кружево поверх.

Полы тоже подмели и вымыли, половицы ещё были влажными. И моя дорожная одежда тоже исчезла — видимо, утащили стирать. А окно, которое я уже привык видеть слегка мутноватым, оттёрли до такой чистоты, что стекло аж смеялось на солнце.

Пожалуй, решение пустить валуйковских в барский дом было не просто удачным, а прямо-таки дальновидным и благоразумным. Нужно будет эту тётку Матрёну как-нибудь поблагодарить.

В кабинете обнаружился тот же образцовый порядок: пыль вытерли, свечные огарки убрали, камин вычистили. Я сел, принял из рук возникшей в дверях Глафиры кружку с цикорием и отпил. Цикорий был горячий, крепкий и горьковатый. Почти как кофе. Сойдёт.

— Спасибо, Глафира, — кивнул я. — И за уборку тоже.

Девица чуть кокетливо опустила глаза.

— Рады угодить, барин. Нам-то не сложно… Ежели ещё что понадобится, вы кликайте.

Девица ушла, а я глотнул ещё цикория, отпер ящик стола, достал «Некронику» и раскрыл на том месте, где остановился.

Читал я долго — не меньше часа. Старый язык давался мне с трудом, половину слов приходилось угадывать по контексту, а почерк автора — мелкий, убористый, с завитками — местами расплылся от времени и сырости.

Но кое-что полезное я всё-таки выудил. Автор «Некроники» — кем бы он ни был — описывал способы управления вразумлёнными мертвяками на расстоянии, и, в частности, упоминал, что «огарочек, единожды зажжённый волею вразумителя, горит, доколе воля та не иссякнет, и чем крепче воля, тем далее огарочек чуется».

Чуется, значит. Вопрос — насколько далеко. Это стоило проверить.

Мертвяков я нашёл там же, где оставил — в глубине леса, за оврагом, в буреломе. Все четверо стояли неподвижно: руки вдоль тела, топоры у ног, бельма уставлены в никуда. Камень в кармане отозвался привычным теплом, и четыре огонька вспыхнули в сознании — ровные, послушные.

Я подошёл к ближайшему непокойцу. Здоровый мужик, бывший при жизни, видимо, лесорубом или плотником — широченные плечи, ручищи как лопаты. Сейчас же — серая кожа, ввалившиеся щёки и мерзкий запах, к которому я, впрочем, уже почти привык. Почти.

— Иди, — сказал я вслух, одновременно толкнув мысленный приказ и вложив в него направление: прямо, через лес, по просеке. — Иди и не останавливайся, пока не скажу.

Мертвяк покачнулся, переступил с ноги на ногу и пошёл. Не быстро, не медленно, тупым механическим шагом, каким ходили все вразумлённые: будто кто-то за невидимые верёвки дёргает. Под ногами хрустели ветки, недовольно шуршали кусты, а мертвяк ломился вперёд, не обращая на всё это никакого внимания. Вскоре он вовсе исчез из виду.

Я стоял и мысленно считал мертвяцкие шаги, примерно прикинув, с какой скоростью он движется. Огонёк удалялся — медленно, но верно. Сначала горел ярко, потом стал тусклее, потом ещё тусклее, словно свечу несли по длинному коридору.

Шагов через триста я почувствовал, что нить натягивается — не рвётся, но становится тоньше, звенит. Через четыреста — огонёк замерцал, и мне пришлось стиснуть камень крепче, чтобы не потерять его. Через пятьсот он почти погас, превратившись в слабую, едва различимую точку на краю восприятия.

— Стой!

Мертвяк не остановился. Шёл дальше — шаг, другой, третий. Я повторил команду, вложив больше силы, и огонёк, наконец, дрогнул и замер. Но не сразу. С задержкой, будто звук долетал издалека, и мертвяк не сразу его разобрал.