Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим

— Судейской книжки у меня нет, — сказал он наконец, поставив мат. — Я самбист, не легкоатлет. Многоборье ГТО не моя специализация.

Он замолчал. Повернулся ко мне, скрестив руки на груди, усы шевельнулись, как бывает, когда человек обдумывает что-то и при этом слегка поджимает губы.

— Но в Сердобске есть Палыч. Рогачев Павел Андреевич. На пенсии сейчас, а раньше работал в спорткомитете, инструктором по легкой атлетике. Судья второй категории, в том числе по комплексу ГТО. Мы с ним на областных пересекались в шестьдесят восьмом, он тогда судил финал по кроссу.

— Адрес знаете?

— Адреса не знаю, он переехал. Но знаю телефон, он мне оставлял, на случай если понадоблюсь для судейства на районных. Подожди.

Он ушел в подсобку, маленькую комнатку за спортзалом, заваленную мячами, скакалками и связками лыж, и вернулся через минуту с потрепанной записной книжкой. Полистал, нашел и продиктовал:

— Два-тридцать-четырнадцать. Сердобский номер, городской. Звони лучше вечером, после шести, днем он на огороде.

Я записал номер в тетрадь. Семь цифр, написанных Лехиным почерком, корявых, с нажимом, с наклоном влево.

— Спасибо, Николай Васильевич.

Он кивнул и вернулся к матам. Потом, уже поднимая очередной мат, сказал, не оборачиваясь:

— Громов, ты кашляешь на уроках. Я уже давно слышу. Вылечись сначала, потом бегай.

Я не ответил. Вышел в коридор, где тетя Дуся домывала пол и паркет блестел мастикой.

Стенд с пионерами-героями висел на стене. Через час прозвенит звонок на первый урок, двадцать два человека в моем классе сядут за парты, Семен Борисович будет скрипеть мелом по доске, а на перемене Витька будет жевать бутерброд с маслом и колбасой.

Осталась всего неделя. Я получил телефон нужного человека. Рогачев Павел Андреевич, судья второй категории, на пенсии, звонить после шести.

Окно не закрылось и не исчезло. Оно просто открывалось в другую сторону.

Телефон в Громовке один. В правлении колхоза, на столе у секретарши Валентины Павловны, черный, дисковый, с витым проводом и замком на диске, чтобы не звонили посторонние.

Ключ от замка у Валентины Павловны на связке, вместе с ключом от сейфа и ключом от конторы. Чтобы позвонить надо попросить Валентину Павловну, а она человек Рябова.

Каждый звонок с колхозного телефона на виду и на слуху, и к вечеру вся деревня будет знать, кому Лешка Громов звонил и зачем. Поэтому я попросил позвонить в Сердобск узнать насчет ПТУ.

Валентина Павловна, сухая женщина лет сорока пяти, с химической завивкой и золотым зубом, посмотрела на меня без выражения, отперла замок, подвинула аппарат на край стола. Я набрал два-тридцать-четырнадцать.

Пошли длинные гудки, три, четыре, пять, шесть. Никто не снял. Подождал минуту, набрал снова. Опять длинные гудки. Не получилось.

— Не отвечают? — Валентина Павловна смотрела, не скрывая любопытства. Телефонный звонок из конторы целое событие, а звонок пятнадцатилетнего мальчика так вообще резонанс.

— Не отвечают. Спасибо, Валентина Павловна.

Она заперла замок и убрала ключ. Я вышел.

Вечером снова пришел в контору к шести, когда Валентина Павловна собиралась домой и уже заперла ящики стола. Попросил еще раз.

Она вздохнула, отперла и подвинула аппарат. Я набрал номер. Снова слушал длинные гудки. Никто не ответил.

— Может, уехал куда, — сказала Валентина Павловна, надевая пальто. — Или телефон отключили. У нас в районе через раз отключают, линия старая.

Да уж, еще один день потерян

Утром я сказал матери. Она сидела за столом, перед работой, пила чай. Лицо чуть скорбное, припухшее после сна, с тенями под глазами.

— Мам, мне нужно в Сердобск. Сегодня. По делу.

Она подняла глаза. Не спросила по какому делу, уже перестала спрашивать, поняла что бесполезно.

За лето она привыкла, что Лешка ездит в Сердобск, приходит с папками, уходит рано и возвращается затемно. Не одобряла, не запрещала, молча терпела, как терпят зубную боль, каждый день надеясь, что пройдет.

— А школа?

— Отпрошусь.

Она допила чай, поставила стакан на блюдце. Помолчала. Потом достала из кармана фартука сложенный рубль и положила на стол рядом с моей кружкой.

— На автобус.

Это первый раз, когда мать дала мне деньги на поездку, связанную с моими делами. Раньше я ездил на попутках, бесплатно.

Рубль это автобус Сердобск — Покровка, на билет в один конец, и обратно хватит, и еще останется. Это минус из нашего бюджета. Она это знала и все равно положила.

Я взял рубль. Не поблагодарил, спасибо прозвучало бы фальшиво, а мать не любила пустых слов. Просто взял, кивнул и вышел.

В школу пришел к восьми, нашел завуча Зинаиду Федоровну в учительской, маленькой комнате с фикусом в кадке, графином на подносе и портретом Крупской на стене. Объяснил, что нужно отпроситься на день, семейные обстоятельства.

Зинаида Федоровна, полная, добродушная женщина в очках на цепочке, покачала головой, но записку написала: «Громов А. С. отсутствует по семейным обстоятельствам. Классному руководителю отработать пропущенные уроки в течение недели».

Автобус из Покровки в Сердобск ходил два раза в день, в девять утра и в три часа дня. Старый ПАЗ-652, голубой, с округлым кузовом и выпуклыми окнами, похожий на раздувшуюся гусеницу.

Остановка у сельсовета, там где лавочка и столб с табличкой расписания, написанной от руки на жести. Я ждал двадцать минут.

Автобус пришел с опозданием, закашлялся дизелем, открыл дверь, складную, с резиновым уплотнителем, из которого торчал поролон. Внутри уже сидело десять человек: бабки с мешками, мужик в кепке, две девушки в одинаковых плащах. Пахло бензином, мокрой одеждой и чесноком.

Сорок минут тряски по грунтовке, потом по асфальту, мимо знакомых тополей, молокозавода и дорожного указателя «Сердобск». Билет тридцать пять копеек, кондукторша женщина в синем халате с сумкой на ремне и рулоном билетов, оторвала один и протянула мне.

В Сердобске я очутился в десять утра. Улица Ленина, знакомая, осенняя, без летних красок. Деревья голые, всюду лужи, мокрый асфальт, ходят редкие прохожие.

В спорткомитет я не пошел. К Ефимову идти бессмысленно, он скажет то же самое, что сказал в прошлый раз, все также равнодушно разводя руками.

Я пошел в ДОСААФ, то самое здание из красного кирпича с серебрянкой на буквах, где летом читал календарный план под треснувшим стеклом.

В ДОСААФ на первом этаже, за дверью с табличкой «Методический кабинет», сидела женщина, Тамара Ильинична, как значилось на табличке, методист. Лет пятидесяти, в вязаной кофте поверх платья, с химической завивкой, такой же, как у Валентины Павловны.

Видимо, это единственная прическа, доступная в сердобской парикмахерской. Перед ней стояли пишущая машинка, стопка бумаг и стакан чая.

— Здравствуйте. Мне нужно найти Рогачева Павла Андреевича, бывшего инструктора спорткомитета. Судью второй категории.

Тамара Ильинична посмотрела на меня поверх машинки. Мальчик, школьный возраст, серая папка, грязные ботинки.

— Палыча? Знаю Палыча. А тебе зачем?

— Мне нужен аттестованный судья для фиксации контрольных нормативов по многоборью ГТО. Для заявки на районные соревнования.

Она моргнула. Не каждый день пятнадцатилетние мальчики в грязных ботинках приходят в ДОСААФ и просят найти аттестованного судью. Потом улыбнулась, впервые за наш разговор, и улыбка получилась теплая, не казенная.

— Палыч на пенсии уже третий год. Живет на Садовой. Номер дома не помню, то ли двадцать два, то ли двадцать шесть. Дом с зеленой крышей, его ни с чем не спутаешь, у калитки рябина огромная, еще при жене сажал. Жена-то умерла, лет пять уже, он один теперь. А телефон у него барахлит, линию вечно обрывает ветром, столбы гнилые на Садовой, каждую осень одно и то же.

Садовая улица находилась на окраине Сердобска, за железнодорожным переездом. Идти от центра минут двадцать.

Я пошел мимо рынка, автостанции с бетонным козырьком, переезда со шлагбаумом и будкой обходчика, затем миновал водонапорную башню, за которой начинался частный сектор, одноэтажные дома, заборы, огороды, сады.