Государевъ совѣтникъ. Дилогия (СИ) - Тарасов Ник

Мне нужен был аутсорсинг. Промышленный аутсорсинг.

Я закрыл глаза и вызвал в памяти карту. Ментальную «Википедию».

Российская Империя. Промышленность. Урал? Демидовы? Далеко. Пока обоз доедет, пока вернется обратно — как раз два года пройдет и здравствуй 1812 — Наполеон уже будет в Москве. Сестрорецк? Близко, но там, по слухам, производство больше заточено под мушкеты и якоря, качество плавки гуляет.

И тут в голове щелкнуло. Громко, как взведенный курок.

Тула. Наши же помощники как раз оттуда!

Тульский оружейный завод. Основан Петром Великим в 1712 году. Почти сто лет непрерывной работы. Там есть всё: домны, водяные молоты, сверлильные станки (пусть примитивные, но промышленные!). Там живут династии. Люди, у которых сталь в крови вместо гемоглобина. (* А еще ВОРОНЦОВ! Шутка для наших постоянных читателей).

Они варят металл не по учебникам, которых нет, а по чутью. По цвету, по запаху, по звуку.

Мне не нужно строить завод. Завод уже есть. Мне нужно просто хакнуть систему управления этим заводом. Внедрить туда свой «патч».

Утром я влетел в наш «Класс практической механики» с такой энергией, что Николай, вытачивающий очередную втулку, чуть не выронил резец.

— Бросайте всё, — скомандовал я. — Мы меняем стратегию.

Николай посмотрел на меня с тревогой. Он привык, что я приношу либо гениальные идеи, либо плохие новости.

— Что случилось, Максим? Печь? Ламздорф?

— Хуже. Физика. Мы не сварим здесь сталь, Николай. Никогда. Хоть тресни. Даже если мы спалим весь Зимний дворец вместе с мебелью, мы не получим нужного градуса.

Он поник. Плечи опустились. Для него это звучало как приговор.

— И что теперь? — тихо спросил он. — Всё зря? Пуля Минье останется на бумаге?

— Нет. Мы просто переносим производство.

Я развернул на столе карту, которую стащил из библиотеки (временно, конечно).

— Смотрите сюда. Тула. Сердце оружейного дела. Там есть печи, которые нам и не снились. Там есть мастера, которые могут подковать блоху.

— Но Тула далеко, — возразил Николай. — Ты не можешь поехать туда. Ламздорф… Да и брат не отпустит. Ты нужен здесь.

— Я и не поеду, — я хищно усмехнулся. — Зачем ехать главному конструктору, когда можно послать технолога? Нам нужен человек, который приедет туда, зайдет в цех, ударит кулаком по столу и скажет: «Мужики, Императору нужно вот это. И чтобы блестело, как у кота… глаза».

Я обернулся к верстакам. Там, в глубине, возились наши тульские медведи — Потап и Кузьма. Николай, поймав мой взгляд, кивнул, улыбнувшись.

— Потап! — гаркнул я.

Потап, отиравший руки ветошью, медленно подошел. Он смотрел на меня исподлобья, но уже без прежней враждебности. За эти недели мы притерлись друг к другу, как детали в хорошо смазанном механизме. Он понял, что я не барин-самодур, а человек, который знает, с какой стороны браться за напильник.

— Слушаю, герр Максим.

— Ты в Туле на заводе всех знаешь?

Он хмыкнул, расчесывая пятерней густую бороду.

— Почитай, что всех. С одного котла хлебали. Племянник мой там старшим в ствольном, кум на сверлильне… Да каждая собака знает Потапа Свиридова.

— Вот и отлично. Собирайся, Потап. Домой поедешь.

В его глазах мелькнуло удивление, а потом — надежда. Домой. Из этого холодного, чиновничьего Петербурга, где каждый шаг протоколируется, обратно в родную слободу, к дыму и углю, к своим.

— В каком смысле? Насовсем?

— В командировку. С особым поручением от Его Императорского Высочества, — я кивнул на Николая.

Николай мгновенно включился. Он понял гениальность плана.

— Потап, — твердо сказал он, подходя к мастеру. — Ты единственный, кто понимает эти чертежи. Ты видел, как мы точили детали из дерева. Ты знаешь, какой нужен металл. Кузьма… Кузьма мастер от Бога, руки золотые, но…

— Мычит он больше, чем говорит, — закончил за него я. — Там, в Туле, нужно будет не напильником махать, а глотки грызть. Нужно будет убеждать, ругаться, объяснять мастерам, что семь нарезов — это не ересь, а наука. Кузьма там растеряется. А ты — нет.

Потап выпрямился. Он почувствовал вес ответственности, который ему на плечи положили не как мешок с углем, а как эполеты. Он становился представителем Заказчика. Да не абы какого, а заказчика его Высочества.

— Я чертежи понимаю, — прогудел он басом. — И про сталь тигельную помню, что ты сказывал. Углерод, марганец… Найдем, ежели надо.

— Вот! — я хлопнул его по плечу. — Именно это нам и нужно. Выбьем. Украдем. Купим. Плевать.

Я повернулся к Николаю.

— Ваше Высочество, нужна подорожная. Самая «вездеходная», какая только бывает. С печатями, с орлами, чтобы каждая почтовая станция лошадей давала быстрее, чем Потап успеет чихнуть. И денег дайте. Золотом. Много. Взятки давать, материалы покупать, мастеров поить.

Николай кивнул, уже направляясь к выходу.

— Я сейчас к Карлу Ивановичу. Он выпишет. И денег… денег я найду. У меня есть сбережения. Это государственное дело.

Когда он убежал, я остался наедине с Потапом. Мастер мял в руках шапку.

— Герр Максим… — начал он неуверенно. — А справлюсь ли? Одно дело тут, под вашим приглядом, а там… Завод — он машина большая, неповоротливая. Они ж по старинке привыкли.

— Справишься, Потап. Потому что ты везешь им не просто бумагу. Ты везешь им будущее. Скажешь им, что если сделают ствол по чертежу и сталь сварят как надо — их имена Сам, — я многозначительно поднял палец вверх, имея в виду Императора, — запомнит. А если заартачатся… скажешь, что Он же приедет и лично носы поотрывает.

Потап вдруг ухмыльнулся в бороду. Широко, зубасто.

— Это аргумент. Да и кулак мой помнят. Сделаем, герр Максим. Сварим вам сталь и нарезы сделаем как по бумаге.

Я смотрел на него и понимал: это сработает. Этот бородатый мужик с руками-кувалдами сделает то, чего не смог бы сделать ни один министр с портфелем. Потому что он свой. И потому что он верит в дело.

Потап принял задание с тем угрюмым, тяжеловесным достоинством, с каким старый, битый жизнью унтер-офицер принимает приказ на самоубийственную вылазку в тыл врага. Никаких «постараемся, барин», никаких «как Бог даст». Он стоял передо мной, глыба в промасленном фартуке, и просто кивнул. Один раз. Коротко, весомо, как падает молот на наковальню.

В его глазах я не видел страха — только сосредоточенность человека, который понимает: игры кончились. Везти секретные чертежи через пол-России, пряча их в кожаной суме на груди, ближе к телу, чем нательный крест — это не прогулка на ярмарку за пряниками. Это военная операция. Операция, где каждый трактир на тракте может обернуться ловушкой, а каждый случайный попутчик, слишком навязчиво предлагающий штоф водки — соглядатаем.

Мы заперлись в нашей мастерской, задвинули засов и завесили окна старой мешковиной. Паранойя стала моей второй натурой, профессиональной деформацией попаданца. Если бы мог, я бы ещё и шапочки из фольги нам всем навертел, но фольгу изобретут нескоро.

Четыре часа.

Четыре часа я вбивал в голову тульского мастера технические условия, как сваи в болото.

— Смотри сюда, Потап, — я тыкал пальцем в разрез ствола, подсвечивая чертеж огарком свечи. Тень от моего пальца плясала на бумаге, как стрелка безумного манометра. — Вот этот размер. Семнадцать с половиной миллиметров. Семь линий, если по-нашему. Ты меня слышишь?

— Слышу, герр Максим, — гудел он.

— Не просто слышишь, ты запоминай! Если мастер в Туле, с похмелья или от дури, сделает семнадцать и шесть десятых — пулю заклинит. Ствол разорвёт к чертям собачьим прям у лица стрелка. А если сделает семнадцать и четыре — газы прорвутся в зазор. Пуля вылетит, как плевок, и упадет в десяти шагах. Вся наша затея, вся эта беготня, риск Николая Павловича пойдет псу под хвост. Ты понимаешь цену ошибки?

Потап кивал, беззвучно шевеля губами, повторяя цифры как «Отче наш». Я видел, как работает его мозг. Для него эти цифры на бумаге были не абстракцией, не сухой математикой. Он уже переводил их в мышечную память. В конкретное движение резца, в нажим руки, в звук, с которым сталь снимает лишние микроны. Он уже слышал, как должна петь стружка нужной толщины.