Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил

Беликов поднял руку. К тротуару подъехал извозчик, старик в армяке с поднятым воротником.

— На Тверскую, на Суворовский, на Кирочную, — распорядился Беликов.

Мы забрались в пролетку. Беликова высадили первым, у лечебницы, он жил рядом. Беликов вылез, коротко кивнул нам и зашагал к воротам. Потом пролетка повезла меня на Суворовский.

Описание сцены оживления Рыжика и последующие события у некоторых вызывают недоверие. Могли ли почтенные профессора, убеленные сединами академики и дворяне вести себя так несдержанно: кричать с мест, стучать тростями и освистывать докладчиков?

Исторические документы, мемуары врачей и стенограммы заседаний того времени дают однозначный ответ: могли, да еще как.

Научные общества Российской империи рубежа веков (в том числе и наше Хирургическое общество) были не тихими читальными залами, а настоящими аренами, где кипели безумные страсти. Этому способствовало несколько исторических факторов.

1. Студенческая «галерка»

Заседания крупных научных обществ, как правило, были открытыми. Задние ряды амфитеатров (галерку) традиционно занимала публика помладше: вольнослушатели, студенты Военно-медицинской академии, фельдшеры и молодые земские врачи.

Студенчество в начале 20 века было средой невероятно горячей и политизированной. Молодежь не стеснялась выражать свои эмоции прямо во время докладов. Если выступающий казался им ретроградом или излишне консервативным, галерка могла начать шикать, шаркать ногами по деревянному полу или откровенно свистеть. И наоборот: если молодой новатор бросал вызов авторитетам, галерка взрывалась ревом восторга и овациями, перекрывая голоса возмущенных профессоров.

2. Профессорский темперамент и тяжелые трости

Старые академики, генералы от медицины и тайные советники отнюдь не отличались кротостью. В сословном обществе они чувствовали себя небожителями. Если с кафедры звучало то, что ломало их устоявшуюся картину мира или нарушало эстетику старой школы, они не ждали окончания доклада, чтобы задать вопрос.

Перебивать докладчика ледяными или издевательскими репликами («Вздор-с!», «Вы путаете физиологию с уличными фокусами!») было в порядке вещей. В знак крайнего возмущения пожилые врачи, многие из которых ходили с массивными тростями, начинали ритмично бить ими в пол амфитеатра, создавая жуткий грохот. Высшей же мерой академического презрения был демонстративный уход: группа профессоров посреди доклада с шумом отодвигала стулья, громко переговаривалась и покидала зал, хлопая тяжелыми дубовыми дверями (если кто-то знает, как хлопают тяжелые дубовые двери, напишите в комментариях).

3. Наэлектризованный дух 1904 года

Нельзя забывать и об историческом фоне. Осень 1904 года — это время тяжелых поражений в Русско-японской войне и преддверие Первой русской революции. Общество было наэлектризовано до предела. Люди привыкли спорить до хрипоты везде: в ресторанах, на улицах, в прессе. Этот градус напряжения неминуемо проникал и в науку. Медицинские съезды регулярно превращались в политические митинги.

4. Председательский колокольчик не от хорошей жизни

Именно из-за постоянной угрозы хаоса главным атрибутом председателя любого научного общества был тяжелый металлический колокольчик. Председатель использовал его не для вежливого привлечения внимания, а яростно тряс им, пытаясь перекрыть крики из зала, стук тростей и свист галерки, чтобы не дать научному спору перерасти в открытую перепалку. Получалось не всегда.

А теперь, чтобы не быть голословным, приведу несколько примеров.

1. Скандал вокруг зашивания сердца (1902–1903 годы)

В хирургии конца 19 века царил абсолютный, непререкаемый догмат великого немецкого хирурга Теодора Бильрота. Тот публично заявил: «Хирург, который попытается наложить шов на рану сердца, должен навсегда потерять уважение своих коллег». Сердце считалось «священным органом», трогать его — значило убить пациента.

Когда молодые русские врачи (в частности, Иван Греков) в начале 1900-х начали зашивать ножевые ранения сердца, старая профессура в Хирургическом обществе Пирогова буквально лезла на стену. Молодых новаторов обвиняли в шарлатанстве, в «преступном бравировании», в том, что они режут живых людей ради собственной славы, нарушая заветы богов от хирургии.

2. Война из-за аппендицита

На рубеже веков (1890-е — 1900-е) в Обществе шла настоящая гражданская война по поводу аппендицита (тогда его чаще называли перитифлитом).

Старая школа лечила воспаление слепой кишки консервативно: прикладывали лед к животу, давали опиум, чтобы снять боль, и ставили пиявки. Пациенты массово умирали от перитонита, но это считалось «волей Божьей».

Когда передовые врачи начали требовать немедленно резать живот и удалять отросток при первых симптомах, старики приходили в ярость. С трибуны Хирургического общества Пирогова неслись обвинения в «хирургическом зуде» (так они презрительно называли желание молодых резать всё подряд). Старые академики кричали, что хирурги просто хотят заработать на модной операции, калеча здоровых людей.

3. Председатель Субботин и асептика

А напоследок самое интересное. Председатель Хирургического Общества Максим Субботин был одним из пионеров асептики в России. В конце 1880-х он начал доказывать, что инструменты не нужно заливать ядовитой карболкой и сулемой, а достаточно стерилизовать их высокой температурой (кипячением).

Если кто-то думает, что его сразу послушали, то он ошибается. Субботина поначалу поднимали на смех. Убеленные сединами профессора, привыкшие, что операционная должна пахнуть фенолом до рези в глазах, стучали тростями и кричали: «Вода не может убить микроб! Вы вернете нас в Средневековье! Без карболки начнется гангрена!».

Вот!

Глава 16

…Рыжик сидел на привязи в саду, подвернув под себя хвост, но при виде меня вскочил, закрутился, ткнулся мокрым носом в ладонь. Вчера его чуть не убили на глазах у сотен человек, а сегодня он вилял хвостом и подставлял брюхо. Видно, он был из тех собак, что не умеют обижаться.

Лебедев, оставшийся на дежурстве, пока мы воевали с петербургской профессурой, принял Рыжика, как родного. Пес был сыт и доволен. На шее у него болтался обрезок бечевки с деревянной биркой. Я наклонился и прочитал: «Рыжик. Казённый». Чувство юмора у Лебедева присутствовало. Слесарь уже начал мастерить ему будку — на земле лежали приготовленные доски.

Утренний обход прошел без происшествий. Измерение температуры, перевязки. Грузчик с абсцессом бедра, которому я вскрывал нарыв пару дней назад, шел на поправку. Рана очистилась, грануляции розовые, без признаков нагноения. Фельдшер сделал перевязку, я посмотрел — нормально.

На девять часов была назначена операция. Накануне поступил извозчик лет сорока с вросшим ногтем на большом пальце правой ноги. Палец распух до размера сливы, кожа вокруг ногтевого валика побагровела, из-под края сочился гной. Онихокриптоз, осложненный паронихией. Запущенный случай: ноготь врос с обеих сторон, и боковые валики превратились в сплошную воспаленную массу.

Пациента усадили на стул, ногу уложили на табурет, накрытый клеенкой. Наложил тугой резиновый жгут на основание пальца. Обезболивание по Оберсту: два укола двухпроцентного раствора кокаина по обе стороны от сухожилия разгибателя. Жгут не только обескровит поле, но и не даст токсичному алкалоиду уйти в системный кровоток. Через три минуты палец онемел и побелел.

Скальпелем продольно отсек вросший край ногтевой пластины — от свободного края до самого матрикса. Зажимом Кохера захватил отсеченную полоску и вывернул ее одним уверенным движением. Под ней обнаружился карман гноя. Острой ложечкой Фолькмана я вычистил его и тщательно выскоблил обнажившийся краевой участок матрикса, чтобы уничтожить зону роста и исключить рецидив. Грануляции на боковом валике были рыхлые, кровоточивые. Прижег их палочкой ляписа. Со второй стороной поступил точно так же, сохранив здоровую центральную часть ногтя.