Ювелиръ. 1810. Екатерина (СИ) - Гросов Виктор

Доходяга оккупировал изножье кровати, свернувшись увесистым меховым булыжником. Хотелось принять душ, но усталость взяла свое. Я разделся, и лег в постель.

— Надо баньку построить — шепнул я в пустоту.

Кот дернул ухом, санкционируя предложенный план, и я наконец-то провалился в сон.

Глава 17

Лето в этом году было жарким. По вечерам еще не тянуло осенней сыростью, требующей накинуть плащ. Пережив недавнюю свистопляску, дом наконец-то втянулся в нормальный ритм. О тишине и безмятежности мечтать не приходилось, зато у каждого снова нашлось занятие, и жизнь покатилась ровно, набирая обороты.

Тон задавал Прошка. Выздоравливал мальчишка с жадностью до жизни. Приступы кашля сошли на нет. Вскоре пацан начал сметать еду с прежним аппетитом, а затем принялся путаться у меня под ногами в самых неподходящих углах дома. Верный признак: раз ребенок снова лезет куда не просят, значит, энергия бьет ключом.

Серый котик вечно дрых до последнего, одаривая окружающих укоризненными взглядами. Прошка гонял с ним, словно нянька: грел молоко, менял подстилки, до хрипоты спорил с мамой о графике прогулок. Доходяга невозмутимо надзирал за этой суетой.

Как-то утром я наткнулся на эту компанию в коридоре. Прошка сидел на полу перед корзиной, рядом развалился Доходяга. Оба с одинаково суровыми физиономиями сверлили взглядом котенка, пытавшегося перевалиться через борт.

— И что у нас тут? — спросил я.

Прошка даже головы не поднял.

— Побег.

— У кого?

— У него, — пацан вернул беглеца обратно двумя пальцами. — Совсем дурной.

— Верно в тебя пошел.

— Скорее в Доходягу.

Кот в ответ даже ухом не повел.

Худоба у мальчишки еще оставалась, и после слишком резвой беготни по двору он тяжело дышал. Однако болезнь отступила, дело шло на лад.

На фоне этой домашней суеты в мою жизнь увесистыми пачками писем вернулось Архангельское. Послания от Юсупова отличались обстоятельностью. Депеши от моих мастеров, напротив, дышали торопливостью. Разбирая утреннюю почту, переданную Варварой, я видел, что поместье оживает по-настоящему, обрастая плотью событий. Стройные чертежи Архангельского приносили проблемы. То проходы конфликтовали с несущими стенами, то люди спотыкались о неудачно расположенные двери. Кажется строители начали догадываться, что я — редкостная сволочь, заложившая в проект кучу скрытых смыслов, недоступных разуму простого каменщика.

Активнее всего теребили по поводу «штаба». Я и сам привык так называть эту комнату, хотя в официальных бумагах там безликая комната. Помещению с большим столом предстояло стать мозговым центром — пространством для раздумий, расчетов, управления людьми и документами. На глазок такие узлы не собираются, и мои мастера, к моему удовольствию, это осознали.

Сначала прилетел вопрос о разведении потоков — требовалось исключить лишнюю беготню через главный зал. Вскоре другой мастер уткнулся в смежные комнаты, запутавшись в служебных коридорах. Наконец, сам Юсупов прислал депешу с просьбой обрисовать решения возникших вопросов.

Бесило ли меня это? Безусловно. Сидишь в собственном кабинете, вокруг налаженный быт, свой ювелирный, коты мурлычут, а из Подмосковья настойчиво требуют твоих мозгов.

Типичная оборотная сторона любого растущего проекта. Сработать руками — чистый кайф. Написать подробный мануал, сберегающий твой замысел от чужих кривых рук, — каторга.

Сортировка корреспонденции превратилась в ежедневный ритуал. Срочные шли налево; короткие отписки — направо. В центре оседали самые зубастые проблемы, требовавшие свежих чертежей и многоэтажных пояснений. Подняв старые наброски, я расшифровывал собственные пометки, восстанавливая логику движения внутри будущего мозгового центра. Местами мысленно аплодировал дотошности мастеров и строителей, нащупавших слабое звено. Чаще — крыл матом самого себя за излишнюю самонадеянность. Оставил белые пятна, понадеявшись на сообразительность исполнителей.

Зря понадеялся. Желаешь автономности проекту — разжевывай даже самое очевидное.

Этому и было посвящено окончание лета. Бумажная рутина сжирала дни и вечера. Периодически я отправлялся в мастерские, проверяя сохранность рассудка у своих ювелиров. Пришлось даже на свою гранильную фабрику попасть, которой автономно руководила Варвара. Я снова столкнулся с дефицитом кадров. Проекты «сжирали» моих людей все больше и больше.

В разгар работы в кабинет мог ворваться Прошка с очередным пушистым пациентом за пазухой и торжественно, будто докладывая государственную тайну, объявить:

— У котенка глаз закис.

Оторвавшись от чертежей, я брал котенка, осматривал и отправлял ученика за теплой водой. Разобравшись с лазаретом, возвращался к чертежам.

Плотная, суматошная, но удивительно правильная жизнь. Единый, неразрывный поток. Прошка с котенком, юсуповские депеши, правки, споры с подмастерьями и гордый Доходяга, требующий ордена за свежепойманную мышь — всё сплелось в один тугой клубок.

Кабинет возле спальни стал более обжитым — до лаборатории я не доходил, больше времени проводил в самой усадьбе. Самое скверное — я начал втягиваться. Заметно изменилась моторика. Прежде инстинктивно хватался за инструмент, теперь рука первым делом тянулась к ручке. Записать, отложить, отправить курьером, проконтролировать. Навык работы с металлом никуда не делся, просто удержать разросшуюся империю голыми руками стало невозможно.

Собрав для Архангельского первый комплексный пакет доработок — пухлую стопку с увязанными правками, инструкциями и строгими запретами на самодеятельность — я откинулся в кресле, задумчиво поглаживая саламандру. Стяжная лента туго обхватывала листы.

Добротный получился труд. Скупой, лишенный ювелирного изящества, зато полезный. В моем положении — это роскошь.

Вызвав слугу, я распорядился гнать курьера в Подмосковье.

Оставшись один, я подошел к окну. Внизу Прошка безуспешно читал серому котенку лекцию о вреде прыжков с подоконника мордой вперед. Доходяга философски наблюдал за педагогическим фиаско.

Солнце еще подолгу задерживалось в окнах, заливая комнаты мягким осенним светом. По вечерам сад дышал теплом увядающей листвы. Мой собственный график спрессовался в тугой комок. Внешне все выглядело обыденно, однако к ночи накатывала усталость, словно в одни сутки впихнули сразу трое.

Приходилось осваивать искусство дистанционного управления — выстраивать систему, способную работать без моего ежеминутного надзора. Для ремесленника это сродни изощренной пытке. Весьма, впрочем, полезной. Не знаю, что б я делал без Варвары, она хотя бы треть операционных задач снимала с меня.

Отдушиной оставалась пневматика. С редуктором я возился в редкие часы уединения. Дьявол крылся в тончайших настройках: давлении, возврате, чувствительности клапанов. Теоретически механика на металле мгновенно начинала капризничать хуже великосветской барышни. Перепробовав десяток мелких корректировок и едва не запоров отличную латунную болванку, я заставил себя отложить инструмент на сутки. Именно из таких микроскопических побед складывалась надежность всего устройства.

Кулибин тем временем развлекался в своем репертуаре. В очередном послании старик сообщил об улучшении здоровья. В следующем — обругал надоевших лекарей. А последняя депеша содержала интригующий анонс почти готового «сюрприза». И ни единой лишней зацепки. Покрутив последнюю записку в руках, я покачал головой. Умение хранить партизанское молчание до победного конца оставалось визитной карточкой изобретателя. Пытаться заранее разгадать его инженерные ребусы — пустая трата времени. Результат переплюнет любые догадки.

Посреди этой суеты назрел визит к Воронцову. Требовалось изредка покидать свою уютную берлогу ради светских раутов. Оседая в мастерской над железяками, легко потерять связь с реальностью и пропустить момент, когда внешний мир совершит очередной крутой поворот.