Крымский излом (СИ) - Старый Денис

В подвале повисла тяжелая, звенящая пауза, нарушаемая лишь треском свечей. Ванька Долгоруков, вспыхнув от оскорбительного тона раскольника, дернулся и хотел было вскочить, чтобы выплеснуть всё кипящее внутри негодование. Его рука инстинктивно легла на эфес шпаги. Но он стиснул зубы и промолчал, сдавленный с двух сторон тяжелыми, предупреждающими взглядами Салтыкова и архиепископа.

— Желания и помыслы у нас, может, и разные, — холодно отрезал Салтыков, — но враг у нас один. Если его не станет — тогда и договариваться меж собой станем, как дальше жить. Уже за один тот факт, что мы к вам в подпол спустились, с нас бы головы на плахе сняли. А после — царем станет Петр Алексеевич. И уж поверь, найдутся верные люди, кои нашепчут и напомнят новому государю, кто именно убил отца его.

— Напомнят, это верно, — усмехнулся монах, обнажив желтые зубы. — Да только вряд ли скажут те имена, которые вслух произносить не стоит. Вот как батюшка Ивана… Разве уж он к тому делу не причастен? Или вы, господа хорошие, в своих дворцах думаете, что если мы ушли в глухие леса, то ослепли и оглохли? Что мы не смотрим за тем, что происходит в русской державе? Ошибаетесь. За делами антихриста и двора его мы следим со всем тщанием.

В подвале вновь началась молчаливая, полная ненависти игра взглядов. Жестокое, невидимое противостояние между фанатичным лесным старцем и облаченным в шелка архиепископом.

Григорий Дашков смотрел на раскольника и ловил себя на страшной, совсем не христианской мысли. Он с превеликим удовольствием посмотрел бы, как этого дерзкого монаха волокут на костер. И не только его. Он бы с радостью бросил спичку в сруб, чтобы вся эта непокорная община в Гуслицах сгорела дотла вместе с их двуперстием.

Вот только Дашков понимал и другое. И понимал он это, к своему ужасу, в гордом одиночестве. Высшие иерархи православной церкви пребывали в растерянности и страхе. С одной стороны, они до икоты ужаснулись тому, как жестоко был показательно убит Рязанский архиепископ. С другой стороны, многие в Синоде трусливо посчитали, что достаточно самого факта номинального восстановления патриаршества. Мол, буря миновала. Церковные владыки наивно надеялись просто пересидеть ненавистного реформатора Феофана Прокоповича в тишине монастырей, а уж потом, когда всё уляжется, выбрать себе того патриарха, которого пожелает сама верхушка духовенства.

Вот только царь оказался живее всех живых. Враги тайные и явные годами ждали, когда он помрет от болезней или надорвется, а он, гляди-ка, словно двужильный: то на войну в седле скачет, то прямиком с баталий по заводам с инспекциями поехал. Прямо сейчас в Туле оружейников муштрует! А ко всему прочему — еще и очередную блудницу-безродную возле себя пристроил. И не ровён час, при его-то сумасбродном нраве, опять провозгласит эту девку законной императрицей!

И на фоне этого кошмара Григорию Дашкову было уже абсолютно неважно, что государь пошел на некоторые уступки. Неважно, что скандальные ассамблеи в Петербурге давно не проводились, а если и собирались двором, то были весьма скромными и без прежнего пьяного разврата. Неважно даже то, что царь щедро выделил из казны немалые деньги на строительство новых, величественных храмов как в Москве, так и в новой столице на Неве. Для Дашкова всё это были лишь подачки сатаны. И ради того, чтобы свергнуть эту власть, он готов был заключить договор хоть с самим дьяволом, не говоря уже о лесных еретиках.

Парадокс ситуации заключался в том, что в этом подвале никто даже не вспоминал о том, что прямо сейчас император занимается воистину богоугодным делом. Он железом и кровью вычищал крымскую скверну, рубил под корень татарские набеги, чтобы степные людоловы больше не арканили православных крестьян и не гнали их тысячами на невольничьи рынки Кафы, верстая в вечное рабство.

Но такова уж человеческая природа: ни один, даже самый великий правитель, никогда не угодит всем и каждому. Особенно, если государственные интересы начинают бить по чужим кошелькам и вековой власти.

У каждого здесь была своя, глубоко личная, корыстная правда. Боярин Салтыков был почти уверен: раз уж повадился император выбивать деньги на свои нескончаемые реформы и войны из богатых людей России, то он не остановится. И древний, богатейший род Салтыковых становится одним из главных претендентов на то, чтобы принудительно расстаться со своими миллионами.

А ведь живых миллионов-то в сундуках и не было! Вся сила — в землях да крестьянах. Это значит, что ради царских прихотей придется спешно распродавать родовую землицу за бесценок, либо закладывать ростовщикам весь будущий урожай этак на три-четыре года вперед. Смириться с этим Салтыков не мог.

А Григорий Дашков тем временем в своих честолюбивых мечтах уже откровенно примерял на себя мантию полноправного русского патриарха. Нынешний фаворит государя, Феофан Прокопович, ему не просто не нравился. Это было нечто гораздо большее. Это была такая всепоглощающая, черная зависть и ненависть, которую нельзя было побороть ни смирением, ни долгими ночными молитвами.

— Понятно всё с этим, — тяжело уронил слово значимый и невероятно богатый московский купец Лука Филантьев. — Буде дружку стращать. Дело обдумать потребно.

Именно его стараниями, его тайными пожертвованиями во многом и держались старообрядческие общины. Обладая колоссальными капиталами, с которыми он мог бы не просто соревноваться, но и с легкостью превосходить в роскоши большую часть родовитых аристократов, Филантьев и вся его разветвленная семья были убежденными старообрядцами. Такими же тайными раскольниками, как и многие другие купцы по всей России, ведущие двойную жизнь.

— Что ж вы раньше к нам не пришли? — прищурился Филантьев, глядя на бояр. — В Туле и можно было бы сладить то дело, о котором вы так складно поете. Демидовы ведь тоже зело недовольны тем, как государь их под себя прогибать стал. В Туле много демидовских людишек, подсобили бы.

Услышав это, Салтыков и архиепископ удивленно переглянулись. Для них это было новостью. В высоких столичных кабинетах всегда считалось, что горнозаводчики Демидовы — сугубо царские, преданные до гроба люди. Да, ни для кого не было секретом, что тысячи старообрядцев бежали от гонений на уральские и тульские заводы к Демидовым, и те охотно укрывали беглецов от сыска.

Но аристократы считали это исключительно проявлением практичности заводчиков: ведь раскольники совершенно не пили, не воровали и работали на домнах как заведенные машины, а то и лучше. Именно дешевый и фанатичный труд раскольников был одной из главных причин, почему демидовская промышленная империя так стремительно богатела. А теперь выясняется, что и там зреет бунт.

— Так что, люди честные, решаем? За веру дедов наших встанем! Али погибнем все, али ничего иного нам не останется, как зверя этого убить, — решил взять слово другой купец, Еремей Шустов, видя общую напряженную обстановку и желая подтолкнуть собравшихся к окончательному решению. — А то, что зверь этот одно время агнцем старался притвориться, так знаем мы цену его хитрости. Антихрист он и есть. А что нынче пьянствовать перестал да в кутежах не замечен, знаете отчего? То он хочет сохранить подольше свою земную сущность, чтобы успеть повергнуть нас всех в адское пекло, коли раньше этого не успел! Довершить свое черное дело хочет, загубить души христианские!

Слова Шустова упали в благодатную почву, подвал одобрительно загудел. Но практичного Луку Филантьева голыми лозунгами было не пронять.

— То всё так, — осадил он распалившихся братьев по вере. — Но что конкретно нам-то будет с того, господа хорошие?

Хмурый монах с черепоподобным лицом резко повернулся и посмотрел на купца с брезгливым недоверием: — А что, купец, ты во всём лишь материальной выгоды ищешь? Али в Царствие Небесное мученическим венцом попасть не хочешь?

— Хочу, отец, отчего же не хотеть, — спокойно и веско ответил Филантьев, не опуская глаз перед фанатиком. — Да только если после его смерти на троне останется всё как есть, если к власти снова придут те, кто будет веру дедов наших поганить и налогами нас душить, так в чем же смысл тогда наши головы под топор класть?