И ни один из этих приказов не был выполнен до конца, настолько подавляющим было численное и техническое превосходство немцев.
А где же были союзники?
Англия и Франция, подписавшие с Польшей гарантийные договоры, не спешили выполнять обещания. Требуемые ими польские уступки были отвергнуты Гитлером ещё 30 августа. И вот теперь, когда немецкие танки уже крушили всё на своём пути, Лондон и Париж, связанные союзническими обязательствами, направили Берлину ноты с требованием прекратить военные действия. Ноты были вежливыми. Ноты были неопределёнными. Ноты не работали.
Позднее это назовут «странной войной», девять месяцев бездействия на Западном фронте, когда французские солдаты играли в футбол, а немецкие инженеры достраивали «линию Зигфрида». Но первый день сентября 1939 года стал днём, когда весь мир увидел: Европа в огне, а победитель будет тот, кто быстрее перестроится на военные рельсы.
К полудню в Красноярске началось беспокойство.
Первым известие принёс Козырев, влетевший в кабинет Максима бледный и взволнованный. Даже обычно невозмутимый майор на этот раз выглядел растерянным.
— Егоров! Война! — выпалил он, не здороваясь.
— Какая война? — спросил Максим, хотя сердце уже ухнуло в пятки, значит эхо истории не изменилось…
— Германия напала на Польшу. Сегодня ночью. Варшаву бомбят. Говорят, танки прорвали границу по всей линии. — Козырев отдышался и добавил: — По радио передали. Но официального заявления от наших пока нет. Сталин молчит.
— И будет молчать, — тихо сказал Максим.
Козырев уставился на него:
— Ты что-то знаешь?
— Я знаю, что наша задача — не гадать, а работать, — уклончиво ответил Максим. — Танки будут нужны. И очень скоро.
Он вышел из-за стола, прошёлся по кабинету. Руки дрожали, не от страха, от понимания. Вот она, та самая точка, о которой он столько раз думал. История свершилась. Началось то, что он так долго ждал и так боялся.
На душе было муторно и тревожно. Предчувствие беды, которое жило в нём всё последнее время, вдруг прорвалось, забилось где-то под рёбрами тяжёлым, неровным пульсом.
— Козырев, — сказал он, остановившись у окна. — Как думаешь, долго протянет Польша?
— Месяц? — неуверенно предположил майор. — У них армия — больше миллиона. Танки, самолёты.
— Месяц, — усмехнулся Максим и покачал головой. — Дай бог, если три недели. Немецкая военная машина их просто раздавит. В одиночку они не выстоят. Вопрос только в том, когда союзники откроют второй фронт.
— Англичане и французы? — Козырев смотрел на него с недоверием. — Они же обязались.
— Обязались, — согласился Максим. — Но ввязываться в большую войну из-за Польши? Сомневаюсь. Будут смотреть, как Гитлер пожирает Европу кусок за куском. Пока он не дойдёт до их границ.
Козырев помолчал, потом спросил:
— И когда это случится?
— На следующий год, — сказал Максим, помедлив. — Может, чуть позже, точно не знаю, я же не ясновидец. Но сначала немцы разделаются с Польшей, потом повернут на Запад. И тогда Англии и Франции придётся воевать по-настоящему.
Он не добавил того, что думал на самом деле, что немцы всё равно прорвут линию Мажино, что Париж падёт, что Лондон будет гореть. И что потом настанет черёд Советского Союза.
— А мы? — спросил Козырев, внимательно глядя на него. — Что будет с нами?
— Мы должны быть готовы, готовы к абсолютно ко всему — твёрдо ответил Максим. — У нас есть танк. Надо делать серию. Как можно больше. Пока у них здесь война, у нас есть время.
— Время на что?
— На всё. На обучение экипажей, на отработку взаимодействия, на производство снарядов, горючего, запчастей. Мы не знаем, когда придёт наш черёд, но должны встретить его во всеоружии.
Сказал и сам испугался собственных слов. Во всеоружии. Как будто это возможно, встретить войну во всеоружии. Сколько раз история доказывала обратное.
Весть о начале войны разлетелась по заводу быстро. Рабочие перешёптывались в цехах, обсуждали услышанное в столовой. Кто-то сокрушался, кто-то, наоборот, подбадривал товарищей. Атмосфера накалялась с каждой минутой.
— Слышали, товарищи? Война! — крикнул молодой парень у входа, размахивая газетой. — На Польшу напали!
— А Польша нам кто? — не понял другой.
— Союзник! Англичан и французов. Но наши вроде не воюют. Ещё нет.
Старые рабочие, прошедшие гражданскую, хмурились, вспоминали. Федотыч, когда Максим зашёл в цех, встретил его вопросом:
— Сергеич, правда, что немцы уже в Варшаве?
— Правда, — ответил Максим. — Но мы не воюем. Пока.
— А когда начнём?
— Скоро, — неопределённо сказал Максим. — Но наша задача сейчас — не гадать, а работать. Танки нужны будут армии. И мы должны успеть их сделать.
Максим вспомнил всё, что знал из истории, о блицкриге вермахта, об отчаянном сопротивлении поляков, о последующих месяцах странной войны, когда на Западном фронте почти не стреляли, пока немецкие танки перемалывали польские укрепления. Он знал, что 3 сентября, через два дня после вторжения, Великобритания и Франция объявят войну Германии. Но это будет лишь формальность, их армии останутся за линией Мажино, наблюдая, как вермахт добивает польскую государственность.
Особенно остро Максим ощущал раскол, который произошёл в мире ещё 23 августа, когда Молотов и Риббентроп подписали пакт о ненападении. Тогдашнее известие потрясло и восхитило его одновременно. Этот документ давал СССР отсрочку, выигрывал время. Но какой ценой? Советский Союз оказывался в одном лагере с агрессором, по крайней мере, формально.
Сталин сделал свой выбор, и Максим это прекрасно понимал. В Москве уже знали о секретных протоколах, разделявших Восточную Европу на сферы влияния. Польша обречена, её западные земли отойдут Германии, а восточные, включая Западную Украину и Западную Белоруссию, — Советскому Союзу. Красная армия пока стоит на границе, но через несколько недель, когда польское сопротивление будет сломлено, она тоже войдёт на территорию соседа. И тогда начнётся новый этап, а именно раздел Польши между двумя гигантами.
Но всего этого Максим не мог сказать Козыреву, тот и так знал больше, чем следовало.
Всю вторую половину дня Максим провёл в раздумьях. Война это не новость для него, он ждал её, готовился. Но когда она пришла, оказалось, что предчувствие не сравнится с реальностью. Где-то там, далеко, горела Европа. Гибли люди. И он, инженер Егоров, был одним из тех, кто мог повлиять на исход этой бойни.
Козырев зашёл к нему ближе к вечеру.
— Москва молчит, — сказал он, присаживаясь на стул. — Ни слова об объявлении войны. Ни о мобилизации. Ничего. Как будто и не случилось ничего. Что это значит?
— Это значит, что у нас есть время, — ответил Максим. — Не теряй его. Завтра же свяжись с Берией. Скажи, что мы готовы к серии. Нужны материалы, станки, люди.
— А если Берия не ответит?
— Ответит. Он знает, что танки понадобятся скоро. Очень скоро.
Козырев ушёл, а Максим ещё долго сидел у окна, глядя на дымящие трубы завода. Вспоминал. Как он попал сюда из будущего, как строил первый цех, как ездил на танке в Москву, как сидел в лагере, как терял друзей, как находил семью. Всё это привело к этому дню, первому дню Второй мировой войны. И он, человек из другого времени, мог изменить её ход.
Но сможет ли?
Конец второй книги.
Продолжение следует…
