День Победы (СИ) - Алмазный Петр

Полковник кивнул и отдал приказ. Вытянувшись в очередь, солдаты начали складывать винтовки, автоматы, ручные пулеметы, подсумки с патронами и гранаты на длинных рукоятях. После чего выстраивались в колонны.

Однако через два часа на катере, судя по флагу, принадлежавшем военно-морскому флоту его величества, в порт прибыли британские эмиссары — капитан и два лейтенанта ВСФ Соединенного королевства. Они требовали, чтобы их пропустили к командованию немецким гарнизоном.

— Извините, сэр, — ответил ему советский комендант, — но мы выполняем приказ командующего Оккупационных сил РККА. Вам запрещен доступ к германским военнослужащим.

Тогда британцы потребовали связи с командованием. Комендант приказал проводить «союзников» в пункт связи. Разговора с Маршалом Жуковым они удостоены не были, получив отрицательный ответ от Маландина, уплыли ни с чем.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 20 ноября 1941 года.

— Товарищ маршал, — обратился ко мне Грибник, — Борман и Геббельс доставлены. Сидят по одиночке в соседних комнатах.

— Введите.

— Кого первым?

— Сначала — Бормана. Геббельса давайте через час.

Начальник особого оперативного отдела, теперь уже не фронта, а Оккупационных сил РККА в Германии, выглянул в приемную и сказал:

— Введите Бормана.

Через минуту в кабинет вошел коренастый, плотный человек с тяжелым взглядом и квадратной челюстью. Мартин Борман, начальник канцелярии НСДАП, тень Гитлера, человек, который знал все тайны нацистской верхушки.

— Садитесь, — сказал я, указав на стул напротив.

Партайгеноссе сел, сложил руки на коленях. Молчал. Я закурил, разглядывая его. В прошлой версии реальности он пропал без вести, и ходили слухи, что его убили наши солдаты. Здесь же он сидел передо мной — живой, хотя и изрядно осунувшийся.

— Господин Борман, — сказал я. — Вы знаете, зачем вы здесь?

— Догадываюсь, — ответил он по-немецки и майор госбезопасности начал переводить. — Вы хотите получить информацию.

— Вы умный человек. Я ценю это, — проговорил я, выпустив дым в потолок. — Где архивы партии? Финансовые документы, тайные счета, списки агентов за рубежом? Где спрятаны ценности, которые вы вывозили из оккупированных стран?

Борман молчал. Я видел, как он просчитывает варианты, взвешивает, что можно сказать, а что лучше скрыть.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — ответил он наконец.

— Лжете, — сказал я спокойно. — Вы — начальник канцелярии нацистской партии. Вы знаете все. Гитлер доверял вам больше, чем кому-либо. Вы прятали его золото, документы, переписку. Если вы не скажете сейчас, скажете позже. Суд учтет добровольное сотрудничество со следствием.

Партайгеноссе еще сильнее побледнел.

— А моя семья… Она в безопасности? — спросил он.

— Мы не мстим семьям нацистских преступников, — сказал я, — остальное зависит от вас.

Борман задумался. Я не торопил его. Он понимал, что выбора у него нет. Война проиграна, союзники далеко, а русские здесь, в Берлине. И не только в Берлине, а по всей Германии.

— Часть архивов вывезена в Баварию, — сказал он глухо, — часть спрятана в Тироле. Счета в швейцарских банках. Я могу сообщить все адреса, номера банковских ячеек, коды к замкам сейфов.

— Хорошо, — ответил я. — Вот вам листок, пишите.

Москва, квартира на улице Грановского. 20 ноября 1941 года.

Александра Диевна уже укладывала дочерей, когда в коридоре загудел репродуктор. Обычно в это время передавали концерты или сводки с фронта, но сегодня голос диктора звучал по особенному торжественно.

Она замерла, прислушиваясь. Девочки, уже устроившиеся в кроватях, притихли. «В последний час… — разнеслось по квартире. — Передаем сообщение Советского Информбюро…»

Она не верила своим ушам. Слова были простыми, сухими, но за ними стояло то, о чем она мечтала все эти долгие месяцы. «…Войска Западного фронта под командованием Маршала Советского Союза Жукова, Георгия Константиновича…»

Александра Диевна прижала руку к груди, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Это о нем, о Георгии… Он там, в Берлине, который взял штурмом. Она не слышала остального — слова слились в один сплошной гул, в котором слышалось только имя мужа.

— Мама? — окликнула ее Элла, младшая дочь, подняв голову с подушки. — Что случилось?

— Война кончилась, доченька, — ответила она, и голос ее дрогнул. — Папа победил. Мы победили.

— Папа приедет? — спросила старшая, Эра, уже стоявшая на кровати.

— Приедет, — сказала Александра Диевна. — Обязательно приедет.

Она подошла к окну. На улице уже собирались люди. Кто-то выбегал в пальто нараспашку, кто-то, не одеваясь, выглядывал из окон. Слышался смех, крики «Ура!», кто-то пытался петь, но голос срывался от волнения.

— Собирайтесь, — сказала она дочерям. — Идем на площадь.

Они оделись быстро, наспех, накинув платки. В прихожей Александра Диевна задержалась на мгновение, глядя отражение в зеркале — не постарела ли. Рассмеялась, выскочила за дверь.

— Слава тебе, Господи, — прошептала она. — Все кончилось.

На улице их подхватила людская волна. Люди шли к площади, обнимались незнакомцы, плакали старухи, смеялись дети. Кто-то нес красный флаг, кто-то размахивал шапкой. Снег хрустел под ногами, но мороз не чувствовался — от тепла тел и эмоций было жарко.

На площади уже собралась огромная толпа. Репродукторы повторяли сообщение, и каждый раз, когда звучали имена Жукова, Ватутина, Рокоссовского и других военачальников, площадь взрывалась ликованием.

— Мама, а папа видит это? — спросила Элла, глядя на небо, где уже гремели первые залпы салюта.

— Видит, доченька, — ответила Александра Диевна. — Он сейчас далеко, но он все видит.

Она подняла голову к небу, где одна за другой вспыхивали разноцветные гроздья салюта. Где-то там, за домами, за лесами, за полями, на земле поверженной Германии, ее муж может быть тоже смотрел на небо и любовался огнями.

Алесандра Диевна обняла дочерей, прижала их к себе, и стояла так, глядя на салют. Вокруг гудела толпа, гремела музыка, кто-то плакал, кто-то плясал. Война закончилась. Начинался мир. И в этом мире у нее был муж, у детей был отец, а у страны — Победа.

— Спасибо тебе, Георгий, — прошептала она. — Спасибо тебе, Родина.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 20 ноября 1941 года.

Я кивнул Грибнику, и Бормана увели. Через час привели Геббельса. Он был даже меньше ростом, чем я ожидал. Худой, с острым лицом и потускневшим взглядом. Трудно было представить, что эта мартышка пудрила мозги миллионам.

— Господин Маршал, — с вызовом сказал министр пропаганды на довольно приличном русском, — вы, наверное, гордитесь своей победой.

— Я горжусь своей армией, своим народом, своей страной, — ответил я. — А вы, господин Геббельс, чем гордитесь?

Тот усмехнулся, но усмешка эта была кривой, нервной, как на карикатуре Кукрыниксов.

— Я горжусь тем, что мы не сдались. Мы сражались до конца.

— Это вы-то сражались до конца? — переспросил я. — Забились, как крыса, в подвал и даже застрелиться не сумели.

Министр пропаганды посмотрел на меня с ненавистью, но промолчал.

— Чтобы вы ни говорили, веры вам нет, — продолжал я. — Вы — мастер лжи. Вы врали немецкому народу, врали миру, врали самим себе. И теперь вы сидите передо мной — живое доказательство того, что ложь не работает.

— Мы проиграли войну, — выдавил он, — но идея бессмертна.

— Идея? — я усмехнулся. — Ваша идея была построена на крови, ненависти, уничтожении миллионов людей. И теперь эта идея мертва. Как мертвы многие из тех, кто верил в нее.

Геббельс опустил голову. Я видел, как дрожат его пальцы.

— Что вы хотите от меня? — спросил он.

— Я хочу, чтобы вы публично признали свою вину, — сказал я. — Признали, что вы сделали с Европой, с Советским Союзом, со своим народом. Это не поможет вам избежать суда, но поможет вашей семье. Жене, детям.