Выжить в битве за Ржев (СИ) - Ангелов Августин

— Это что же, твое руководство на самом верху, так получается? — произнес Громов после затянувшейся паузы уже совершенно серьезно.

Ловец коротко кивнул, подумав про себя, что почти не соврал, ведь его группу курировал сам Девятый…

Лейтенант Громов бросил карандаш на карту, пробормотав:

— И что же, мне, значит, придется верить тебе на слово?

— Придется, — сказал снайпер тихо, без эмоций.

И добавил:

— Я — лишь инструмент войны, товарищ лейтенант. Если разрешите, я осмотрю позиции, дам рекомендации по обороне на ночь. Уверен, что неприятель предпримет попытку контратаковать. Но я могу эффективно работать по немцам и ночью. Скорее всего, после полуночи противник подтянет подкрепления и малыми группами попытается просочиться за ночь с левого фланга, где у вас окопы третьего взвода рядом с болотом. Там посты расставлены кое-как.

— Откуда ты знаешь? — спросил ротный.

— Я провел предварительную разведку по дороге сюда со своей позиции, — ответил Ловец.

Громов снова оторвался от карты. Его лицо выражало заинтересованность.

— Какие еще рекомендации? — в голосе ротного сквозило раздражение, накопленное за очередной день созерцания крови, смертей и собственного бессилия что-либо изменить в лучшую сторону, но ему стало интересно, что же порекомендует снайпер.

И Ловец сказал:

— Я постараюсь, чтобы ваша рота, товарищ Громов, не перестала существовать к утру. У вас по списку числится сотня штыков. По факту в строю — сорок один человек, включая вас и меня. Окопы отрыты в мерзлой земле кое-как, на полштыка. Минометный расчет не имеет связи с наблюдателем. Да и вообще, связь у вас отвратительная, по проводам, которые все время рвутся от попаданий осколков и легко перерезаются диверсантами противника. Санитарный пункт расположен всего в двухстах метрах от передовой, на открытом месте. Он не заглубленный и неотапливаемый. В таком раненым остается только умирать. Трофейное вооружение почему-то не используете, хотя взяли те же немецкие пулеметы в дзотах целыми. Это — не оборона. Это — халатность.

В подвале повисла мертвая тишина. Ординарец замер с котелком у кое-как восстановленной и залатанной глиной печки-буржуйки, посеченной до этого осколками. Телефонист перестал крутить ручку аппарата. Все смотрели на лейтенанта. Тот побледнел. Не от страха, а от бешенства. От правды, сказанной вслух. Такой правды, которую знали все, но которую произносить было нельзя. Она обжигала, как плевок в лицо.

— Лучше замолчи, пока я не пристрелил тебя за пораженческую агитацию, — внезапно зло сказал из угла младший политрук Михаил Синявский, который до этого молчал.

Ротный политработник был немного постарше Громова и с усами на тощем лице, а колючий взгляд его карих глаз не сулил ничего хорошего. Но Ловец не смутился.

— Это не агитация. Это реальность, какая есть, — не моргнув, парировал снайпер. — Дайте мне три часа и пять-шесть опытных бойцов. Я постараюсь исправить ситуацию, поставлю растяжки на тропах, организую посты с перекрывающимися секторами обстрела, перенесу санпункт в захваченный немецкий блиндаж. И найду вашего минометного наблюдателя. Он, судя по всему, лежит мертвый возле дорожной развилки. А еще жизненно необходимо немедленно наладить связь с командованием, которую вы потеряли во время боя. Потом я хотел бы поспать пару часов, чтобы ночью выйти на охоту и выбить немецких часовых. У меня имеется «ночник» и «глушак». И я использую их, чтобы вы могли продвинуться на следующий рубеж без потерь под покровом темноты.

Комиссар смотрел на этого пришельца, на его странную снайперскую маскировочную форму, на рюкзак необычной формы и на мощную винтовку, похожую на противотанковое ружье с широким магазином снизу. Этот тип выглядел опаснее любого немца. Он вносил смуту в воинский коллектив. И он знал то, чего не должен был знать. Он даже говорил по-другому, используя какие-то непонятные словечки… Но, при этом, он здорово помог им взять деревню, выбив немецких пулеметчиков. И сейчас он говорил не только о спасении роты, а о развитии успеха. Потому Синявский снова затих, обдумывая ситуацию. Он не имел военного образования, призывался из рабочих, но, как члена партии с положительными характеристиками, его сразу назначили на младшую комиссарскую должность в роту к Громову…

— Кузнецов! — неожиданно рявкнул лейтенант Громов, совладав с эмоциями и вернувшись к здравому смыслу, который явно присутствовал в действиях снайпера. — Пойдешь с Ловцом и дашь ему бойцов из своего отделения.

Но тут опять вмешался Синявский. Он снова уставился на Ловца и строго произнес:

— Учти, если хоть один из этих людей погибнет из-за твоей выдумки, я тебя, парашютист, сам расстреляю. Запишем, как шпиона без документов, если что. Понял?

— Понял, — кивнул Ловец, и в его глазах мелькнуло что-то, что комиссар не смог прочитать. Не страх, не злость. Скорее, холодное сожаление. Как у врача, который видит, что пациент готов отказаться от лечения, потому что не понимает пагубных последствий…

Зимняя ночь выдалась темной, беззвездной, пробирающей до костей морозной сыростью. Ловец, сержант Кузнецов и несколько смертельно уставших бойцов в замызганных зимних маскхалатах, когда-то белых, а теперь больше напоминающих придорожный снег, смешанный с грязью, ползли по краю болота.

— Стой, — шепотом скомандовал Ловец. Все замерли. Он прислушался. Не к звукам, а к тишине. Дальше на кромке болота у самого леса кто-то был. Ловец взглянул в свой прицел ночного видения, примкнутого к винтовке. Одинокий немецкий патруль, заблудившийся или высланный в разведку. Два выстрела через прибор для бесшумной стрельбы оборвали жизни. Обе пули прилетели точно, сразив двоих немцев наповал так, что ни один из них даже не вскрикнул, упав замертво.

— Готово. Продолжаем движение. С этой стороны постов у них больше нет, — сказал Ловец, и в его тихом голосе не было ничего, кроме сосредоточенности.

— Как ты так стрелять научился в темноте? Ты что же, и ночью видишь… — начал Кузнецов.

Но он тут же осекся и замолчал, увидев слабое свечение в окуляре прицела, когда снайпер оторвал от него свой глаз. До сержанта начало доходить, что дело не только в умениях Ловца, но и в той специальной технике, которую использует снайпер.

А он лишь приказал шепотом:

— Отставить разговоры. Продвигаемся дальше.

И Кузнецов поймал себя на мысли, что охотно подчиняется этому малознакомому человеку, который умеет командовать четко, без лишних слов. О том, какое воинское звание у Ловца, он не имел ни малейшего понятия. Но для себя сержант уже сделал вывод, что, судя по боевой грамотности и опытности, Ловец обучен гораздо лучше их лейтенанта Громова, хотя тот и кадровый, окончивший военное училище перед самой войной.

В тот вечер Ловцу удалось сделать многое. Действуя решительно и быстро, он перестроил оборону роты на левом фланге. Он не командовал открыто — он предлагал, показывал, иногда одним точным решением исправлял очередную ошибку ротного. Бойцы, сначала недоверчивые и уставшие, видя холодную, лишенную суеты эффективность этого странного снайпера, начали охотно подчиняться ему. И он это сразу почувствовал.

Он расставил «растяжки» из гранат и кусков проволоки на заснеженных тропинках, по которым могли просочиться вдоль болота разведчики противника. Потом попросил бойцов перенести трофейные пулеметы и организовал сектора обстрела так, чтобы две огневые точки прикрывали друг друга. Затем нашел мерзнущую в сарае девушку-санинструктора по имени Полина и, почти не говоря ни слова, помог вместе с сержантом Кузнецовым и другими бойцами перенести тяжелораненых в относительно целый немецкий блиндаж, где уже теплился огонь в трофейной печурке. Нашел он и тело наблюдателя минометного расчета — молоденького младшего лейтенанта с развороченной грудью, все еще сжимавшего в руках полевой телефон. Связь тоже кое-как восстановили трофейным проводом.

Все это Ловец делал, словно бы, на автомате, а сам в это время думал о другом. Мысли его бились, как птицы в клетке, пытаясь осознать ситуацию, в которой он оказался, чтобы выбрать верную тактику дальнейшего своего поведения: «Дед погиб прямо тут, в этой долине. В марте сорок второго. От роты Громова, возможно, вообще никого не останется к тому времени. Почему я здесь? Может, для того, чтобы спасти своего деда от гибели? Или, может, потому, что это мой такой персональный ад? Не зря же говорили у нас там, что быть воином — жить вечно! Может, это и есть моя жизнь после смерти, и надо пройти то, через что прошел мой дед? Или все-таки тут что-то другое? Допустим, я здесь потому, что обладаю знанием, которое можно использовать для спасения ситуации? Но, многое ли я смогу один? У меня есть винтовка с устройствами, которые в этом времени — словно фантастический лазерный меч у нас там… Но, что я в состоянии изменить? Убить еще несколько десятков немцев? Так это — капля в море. Идти куда-то в верха, чтобы что-то там посоветовать руководству? Так это только в книжках получается… Они тут и сами с усами, слишком умных к стенке ставят и привет… А разбираться будут потом. Если будут… Но, интересный вопрос, если, например, спасти остатки роты Громова, дать им выжить и научить воевать эффективно, создать ядро, из которого вырастить умелых бойцов, то можно ли будет организовать нечто, вроде нашего „оркестра“, в этих условиях? В любом случае, дело предстоит серьезное…»