Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

И всё же. Рихтер остановился на углу, закурил. Спичка вспыхнула и погасла на ветру, пришлось зажечь вторую.

Всё же что-то было не так. Он не мог это сформулировать, не мог облечь в слова, которые годились бы для отчёта. Но ощущение не отпускало — тянущее, неприятное, как зубная боль, которую ещё нельзя назвать болью, только предчувствием. Русские что-то делали. Что-то менялось. Мелочи, детали, отдельные точки, которые пока не складывались в линию, но уже намекали на её существование. Новые танки. Новые радиостанции. Учения, которые отличались от прежних. Люди, которые замолкали или исчезали.

И теперь запрос из Берлина о стрелковом оружии. Он затянулся, выпустил дым в холодный воздух. Совпадение? Возможно. Скорее всего. Но проверить стоило. В посольство он вернулся поздно, около десяти. Поднялся к себе в кабинет, зажёг лампу, сел за стол. В голове всё ещё крутились мысли, обрывки наблюдений, вопросы без ответов.

Он достал чистый лист и начал писать — не отчёт, а что-то вроде мысленной карты, способ организовать то, что не организовывалось.

Танки. Новая модель, тяжёлый, низкий, наклонная броня. Производство выросло на сорок процентов. Это факт.

Авиация. По официальным данным, производство истребителей увеличилось вдвое за последний год. Новые модели И-26, Миг-3, ещё что-то. Данные неполные, но тенденция очевидна.

Связь. Новые радиостанции у некоторых частей. Швед говорит — компактные, переносные. Раньше таких не было. Учения. Чаще, интенсивнее, с упором на скорость реагирования. Приглашённые наблюдатели — зачем? Что хотели показать? Или — что хотели скрыть, показывая?

Информаторы. Двое замолчали за последний месяц. Случайность? Или зачистка?

Он смотрел на свои записи, и они смотрели на него в ответ — разрозненные, бессвязные, ничего не доказывающие. Можно было написать отчёт, в котором всё это излагалось бы как набор фактов, требующих дальнейшей проверки. Берлин прочитал бы, кивнул, положил бы в папку. Никто не принял бы это всерьёз. Потому что это не вписывалось в картину. Потому что все знали: русские слабы, русские не готовы, русские будут раздавлены, когда придёт время. Фюрер сказал это. Генералы подтвердили. Разведка собрала доказательства.

А Рихтер сидел в своём кабинете в московском посольстве и думал, что он, возможно, единственный человек в этой цепочке, который действительно живёт в России уже три года, ходит по её улицам, разговаривает с её людьми, дышит её воздухом. И что-то здесь изменилось. Он работал до полуночи, потом спустился в свою комнату и лёг, не раздеваясь. Сон не шёл. За окном снова пошёл снег — тяжёлый, мокрый, налипающий на стёкла.

Рихтер лежал в темноте и думал о Коврове. У него был один контакт, который теоретически мог помочь. Инженер по фамилии Лебедев, работавший в наркомате вооружений. Не на высокой должности, но с доступом к документации. Они познакомились на приёме в шведском посольстве полтора года назад, потом встречались ещё несколько раз — осторожно, без обязательств, прощупывая почву.

Лебедев не был агентом. Он был тем, что Рихтер называл «перспективным контактом» — человеком, который мог бы стать агентом при правильном подходе. Недоволен, амбициозен, нуждается в деньгах. Классический профиль. Но Рихтер не торопился. Вербовка дело тонкое; один неверный шаг, и человек либо закрывается навсегда, либо бежит в НКВД. Теперь, возможно, придётся рискнуть.

Он повернулся на бок, закрыл глаза. Завтра он отправит телеграмму в Берлин, а потом начнёт работать над запросом. Найдёт Лебедева, встретится, поговорит. Узнает, что происходит в Коврове и Туле.

Снег продолжал идти. Москва спала или притворялась, что спит.

Рихтер 2 часть.

Утром он проснулся рано, с тяжёлой головой и неприятным привкусом во рту, умылся холодной водой, оделся, спустился в посольскую столовую. Завтрак был скромным. офе, хлеб, немного сыра. Настоящий кофе, не советская бурда из цикория, и за это Рихтер был благодарен дипломатическому статусу.

За соседним столиком сидел Хассель, первый секретарь посольства, человек, которого Рихтер не любил и которому не доверял. Хассель был партийным функционером, присланным следить за политической благонадёжностью персонала, и он выполнял свою работу с усердием, достойным лучшего применения.

— Доброе утро, герр Рихтер, — сказал Хассель, подняв чашку в приветственном жесте. — Как спалось?

— Благодарю, хорошо.

— Я слышал, вчера пришла срочная телеграмма из Берлина. Что-то важное?

Рихтер улыбнулся — той улыбкой, которую отрепетировал до автоматизма за годы работы.

— Рутинный запрос. Ничего интересного.

Хассель кивнул, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на разочарование. Он надеялся услышать что-нибудь существенное, что-нибудь, о чём можно было бы доложить своим кураторам. Не повезло. Рихтер допил кофе, встал, вежливо попрощался и вышел. В кабинете его ждала работа. Телеграмму в Берлин он отправил к десяти. Потом сел за телефон и начал звонить.

Найти Лебедева оказалось несложно — он всё ещё работал в том же отделе наркомата, всё ещё ходил на приёмы, всё ещё производил впечатление человека, которому тесно в его нынешнем положении. Рихтер оставил записку через посредника — нейтрального, не связанного ни с посольством, ни с наркоматом — и предложил встретиться в субботу, в ресторане «Прага» на Арбате.

Теперь оставалось ждать. Он не любил ждать. Ожидание было худшей частью его работы — то время, когда ты ничего не можешь сделать, только сидеть и надеяться, что твои расчёты верны, что человек придёт, что он скажет то, что тебе нужно услышать. Ожидание было пространством, в котором разрастались сомнения.

Чтобы занять себя, он вернулся к папке с досье. Перечитал всё, что было о советской оружейной промышленности. Тула, Ковров, Ижевск, Сестрорецк. Заводы, конструкторы, модели оружия. Мосинская винтовка, которую русские использовали уже пятьдесят лет и, судя по всему, не собирались менять. Пулемёт Дегтярёва, надёжный и скучный. Пистолет-пулемёт ППД, который производили в небольших количествах.

Ничего нового. Ничего, что объясняло бы интерес Берлина. И всё же.

Он постучал карандашом по столу, размышляя. Если бы он был русским конструктором и хотел создать что-то новое, что бы это было? Не винтовка. Мосинка устарела, но русские к ней привыкли, и заменить её чем-то подобным означало потратить годы на переобучение и перевооружение.

Рихтер нахмурился. Что-то среднее между винтовкой и пистолетом-пулемётом? Оружие, которое объединяло бы достоинства обоих и избавляло от недостатков. Скорострельность автоматического оружия плюс дальность и точность винтовочного.

Если русские действительно работали над чем-то подобным…

Он откинулся на спинку стула, потёр глаза. Это были догадки, ничем не подкреплённые. Берлин посмеялся бы над ним, если бы он включил это в отчёт. «Рихтер считает, что русские изобретают чудо-оружие, но не имеет никаких доказательств.» Прекрасно. Отличный способ закончить карьеру.

Суббота пришла быстро.

Рихтер пришёл в «Прагу» за полчаса до условленного времени, занял столик в углу, откуда просматривался весь зал, и заказал водку. Не потому что любил водку — он предпочитал коньяк, — а потому что в России водка была чем-то вроде социальной смазки, признаком того, что ты понимаешь местные правила игры.

Лебедев появился ровно в восемь. Высокий, худой, с нервными руками и глазами человека, который постоянно оглядывается через плечо. Типичный представитель советской технической интеллигенции: образованный, недооценённый, загнанный в рамки системы, которая не терпела индивидуальности.

— Герр Мюллер, — сказал он, подходя к столику. Рихтер использовал это имя для неофициальных контактов. — Рад вас видеть.

— Взаимно, Алексей Павлович. Присаживайтесь. Я заказал водку, но если предпочитаете что-то другое…

— Водка отлично подойдёт.

Они выпили, закусили, обменялись ничего не значащими фразами о погоде и ценах. Рихтер не торопился. Лебедев нервничал, и это было видно — его пальцы подрагивали, когда он подносил рюмку к губам. Нужно было дать ему время расслабиться.