Холодная война (СИ) - Алмазный Петр

Кейтель отвечал скупо, иногда уклончиво, но вынужден был признать, что подписывал приказы о расстреле заложников и уничтожении военнопленных, когда не было возможности их содержать.

— Я не хочу оправдываться, — твердил Кейтель, — но солдат обязан выполнять приказы вышестоящих.

— Преступные приказы, — стоял на своем Семенов.

Бывший генерал-фельдмаршал совсем пал духом. Он чувствовал, что выкрутиться ему не удастся при всем старании. Этим русским неведомы правила, принятые в цивилизованном обществе. Они будут твердить свои заклинания, а потом повесят, как бродягу.

Тироль, Австрия, окрестности города Лаутербах. 14 января 1942 года.

Дорога петляла среди заснеженных гор. Машина шла медленно — колеса то и дело буксовали на обледенелых участках. Мы с Грибником сидели на заднем сиденье, глядя, как за окном проплывают верхушки сосен, покрытых снежными шапками.

Впереди, в двух грузовиках, ехала охрана — двадцать человек, автоматчики, саперы, специалисты по вскрытию хранилищ. Конечно, они могли бы справиться и без меня, но меня разбирало любопытство. Да и отвлечься надо было от дел, хоть немного.

— Борман указал точное место? — спросил я, не отрывая взгляда от гор.

— Да, — ответил Грибник, сверяясь с картой. — По его словам, вход в шахту находится в трех километрах от деревни, в ущелье, которое местные называют «Волчьей пастью». Там нацисты построили подземный склад. По документам, он числится как склад боеприпасов.

— А по факту?

— По факту — там золото, валюта, произведения искусства. Борман уверяет, что туда свозили ценности из музеев, частных коллекций, банковских хранилищ со всей Европы.

— Ну что ж, посмотрим, не обманул ли нас партайгеноссе.

— Вряд ли, — сказал Грибник. — Он надеется выторговать себе жизнь.

Машина остановилась у заснеженного леса. Дальше дороги не было. Мы вышли, подошли к краю обрыва, откуда открывался вид на небольшое ущелье. В бинокль был хорошо виден вход в штрек, запертый массивными железными воротами, полузанесенными снегом.

Саперы уже спустились вниз. Немцы могли не просто заминировать подходы, а устроить разные пакости. Через полчаса Грибник получил доклад от командира группы, что вход разминирован. Замок — сложный, но его вполне можно вскрыть.

Я дал добро. Замок вскрыли. Саперы проникли внутрь, чтобы снять растяжки и разные мины-ловушки, на которые фрицы были горазды. Так что прошло еще полчаса, пока командир саперов доложил, что проход расчищен.

— Спускаемся, — сказал я.

Мы пошли по узкой тропе, пробитой в снегу. Снизу ворота впечатляли еще больше, чем издалека. Похоже, это был штрек, который использовали для прокладывания транспортного тоннеля. Тяжелые створки были полуоткрыты. Внутри пахло сыростью и бетоном.

— Свет, — скомандовал Грибник.

Несколько прожекторов осветили длинный коридор, уходящий вглубь. Стены были бетонные, а пол ровным, похоже, заасфальтированным. Мы прошли метров пятьдесят, пока не уперлись в еще одну дверь, на этот раз с сейфовым кодовым замком.

— Борман показал, что код записан в его блокноте, — сказал Грибник.

— У вас есть этот блокнот?

— Да.

Через несколько минут замок щелкнул. Дверь медленно отворилась. Внутри было темно. Грибник включил фонарь и направил луч вперед. Я увидел первое, что бросилось в глаза — ряды деревянных ящиков, аккуратно расставленных вдоль стен.

На них, через трафарет, была аккуратно нанесена маркировка: «Reichsbank», «Museum», «Privatbesitz». Немцы оставались верны себе, все фиксировали и все планировали, ну кроме собственного поражения.

— Вскрывайте, — приказал я.

Саперы подошли к ближайшему ящику, сняли крышку. Внутри лежали слитки золота. Ровные, гладкие, с клеймом Рейхсбанка. Рядом был еще ящик, только широкий и плоский. В нем оказались картины, упакованные в плотную бумагу и холстину.

Грибник осторожно развернул одну. На ней был изображен портрет неизвестного человека в старинном костюме, вероятно, это была работа одного из старых мастеров. Вряд ли фрицы стали бы прятать картины второстепенных художников.

— Полотна, наверняка, украдены, — сказал начальник ООО. — Из какого-нибудь музея или из частной коллекции.

Я кивнул и прошел дальше. В следующих ящиках оказались сокровища, словно из сказки про Али-Бабу — бриллианты, золотые монеты, столовое серебро, иконы, завернутые в ткань. Все это было аккуратно рассортировано и упаковано.

— Полный ассортимент, — хмыкнул Грибник.

— Пересчитайте все, — приказал я. — Составьте опись. Сфотографируйте и под усиленной охраной отправьте в Берлин.

Я вышел из шахты, закурил. Горы вокруг были прекрасны, но я думал о том, что это золото стоило жизни тысячам людей, которые были ограблены нацистами. Эти сокровища были щедро политы кровью невинных. Через два часа Грибник доложил:

— Груз полностью описан. Ящики — двести пятьдесят штук, все целы.

Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 12. 14 января 1942 года.

Следующим Семенов допрашивал бывшего генерал-полковника Альфреда Йодля. Этот выглядел бледнее Кейтеля, но тоже старался держаться с вызовом. Полковник госбезопасности игнорировал гордый взгляд битого немецкого генерала.

— Подследственный Йодль, — начал следователь с обычного обращения. — Вы были начальником штаба оперативного руководства верховного командования вермахта. Ваша подпись стоит под многими документами, касающимися ведения войны на Восточном фронте. Подтверждаете ли вы это?

— Да, — ответил тот. — Я занимал эту должность.

— В таком случае объясните мне, как при столь быстром разгроме Германии вы продолжали отдавать приказы о сопротивлении до последнего солдата, зная, что война проиграна?

— Я выполнял приказы фюрера, — завел всю ту же шарманку Йодль. — Передо мною была поставлена задача организовать оборону. Я не знал, что война проиграна, пока не стало слишком поздно.

— Но вы знали, что наши войска уже форсировали Одер? Вы знали, что Познань пала, а Берлин окружен?

— Я знал это, но я не мог отдавать приказы о капитуляции без разрешения фюрера.

— То есть вы предпочли отправить на гибель тысячи немецких солдат, вместо того чтобы отказаться от выполнения приказа, который был не только бессмысленным, но и преступным?

Бывший начальник ОКВ Германии явно не знал, что сказать.

— Вы подписывали приказ о расстреле советских граждан, которые участвовали в патриотическом освободительном движении? — спросил Семенов.

— Да, я подписывал такой приказ, но подчеркивал, что со всеми, кто взят в плен во время боя, следует обращаться именно, как с военнопленными.

— Расскажите подробнее.

— Я приказал, что как с военнопленными следует обращаться со всеми бандитами, которых ловят в гражданской или вражеской форме или с теми, которые сдаются. Это также относится ко всем людям, встреченным в непосредственной зоне боевых действий, они должны считаться пособниками партизанских отрядов, даже если их нельзя уличить в участии в боевых действиях. Бандитов в немецкой форме или в форме союзников вермахта после тщательного допроса следует расстреливать, если их взяли в плен в бою. С перебежчиками, все равно, в какой они форме, следует обращаться хорошо.

— Бандитами вы называете партизан?

— Совершенно верно. Люди, которые с оружием в руках выступали против регулярной немецкой армии.

— А вы не учли, что эти люди патриоты своей Родины, защищавшие свою землю?

— Я не мог этого учитывать, потому что фюрер приказал навести порядок, — ответил Йодль, и его голос дрогнул.

— Вы присутствовали на совещании, где обсуждались планы уничтожения советских военнопленных. Подтверждаете?

— Да, я присутствовал на этом совещании.

— И вы не возражали против этих планов?

— Я не мог возражать, — сказал бывший генерал-полковник. — Это был приказ фюрера.