Переломный год (СИ) - Смирнов Роман

Тресков заглянул в дверь.

— Герр рейхсканцлер, в десять тридцать — совещание с Шахтом по углю. В двенадцать — Дёниц, подводные лодки. В два — Мильх, производство истребителей. Перенести что-нибудь?

— Нет, — сказал Бек. — Всё по расписанию.

Тресков кивнул и закрыл дверь. Бек посмотрел на закрытую дверь, потом на ящик стола, в котором лежал конверт. Потом открыл папку с повесткой угольного совещания и начал читать.

Глава 3

Телеграмма

Шифровка из Лондона пришла семнадцатого декабря в шесть утра. Дежурный шифровальщик расшифровал, перечитал, и то, что он прочитал, заставило его снять трубку и позвонить Молотову на квартиру, хотя звонить наркому в шесть утра без прямого распоряжения не полагалось. Молотов выслушал, не переспрашивая, положил трубку и позвонил в Кунцево.

В семь тридцать Сталин сидел за столом в кабинете на втором этаже ближней дачи и читал.

Нота Форин-офис, вручённая послу Майскому накануне, в четыре тридцать пополудни по лондонскому времени. Текст был разделён на две части, и первая часть содержала факты, изложенные с той сухой точностью, с какой англичане излагают вещи, от которых им больно: двенадцатого декабря Лондон подвергся ракетному обстрелу, четырнадцать снарядов упали на восточные районы города — Вулвич, Гринвич, Степни, Бермондси, Поплар. Свыше ста зданий разрушено или повреждено, двести тридцать один человек погиб, более шестисот ранены. Ни один снаряд не был обнаружен средствами противовоздушной обороны до момента взрыва. Тип снаряда определён как баллистический, дальность полёта оценивается свыше трёхсот километров, скорость значительно превышает звуковую, боевая часть — около тысячи килограммов.

Вторая часть была обвинением, и обвинение было сформулировано с той осторожной наглостью, которая отличает британскую дипломатическую ноту от любой другой: не утверждение, а вопрос, но вопрос, в котором ответ уже содержится.

Правительство Его Величества обращало внимание на то, что двадцать шестого октября советские вооружённые силы применили крылатые ракеты по Хельсинки. Одновременное появление ракетного оружия у двух воюющих сторон могло свидетельствовать — так было написано, «могло свидетельствовать», не «свидетельствует», разница в одном слове, за которым стояли двести лет дипломатической школы, — о прямом или косвенном обмене военными технологиями между Советским Союзом и Германией. Правительство Его Величества просило незамедлительных разъяснений.

Сталин положил листок на стол. Прочитал вторую часть ещё раз, медленнее. Потом встал, и встал не для того, чтобы подойти к окну или к карте, а просто потому что тело потребовало движения, какого требует, когда прочитанное не укладывается с первого раза. Постоял. Сел обратно.

Восемнадцать месяцев войны. Три миллиона человек на фронте. Мга, Смоленск, Мелитополь, Кременчуг, Запорожье — двадцать месяцев крови, грязи, железа, потерь, которые он считал каждое утро и от которых каждое утро становилось тяжелее предыдущего. И Лондон, союзный Лондон, тот самый Лондон, с которым в марте подписали соглашение о координации, и с которым в апреле согласовывали ответ Беку, и которому в июле копию каждого решения отправляли курьерской почтой, — этот Лондон обвинял его в сговоре с немцами. С теми самыми немцами, которые пять дней назад положили двести тридцать одного лондонского жителя. С теми самыми немцами, с которыми Кирпонос в эту минуту дрался за каждый километр от Запорожья до Молочной.

Обвинение было нелепым. Настолько нелепым, что за ним не могло стоять то, что было написано. За ним стояло что-то другое, не имеющее отношения ни к ракетам, ни к технологиям, ни к Хельсинки. И Сталин, сидя за столом в Кунцеве, в семь тридцать утра, с листком ноты перед собой, это другое видел отчётливо, как видят шахматный ход, сделанный не той фигурой, какая стоит на доске, а той, которая стоит за доской.

Молотов приехал в восемь, в пальто, не сняв его, потому что не успел: прочитал ноту стоя, у края стола, держа листок обеими руками, не выпуская, пока не дочитал до конца.

— Черчилль не верит в обмен технологиями, — сказал он, дочитав. — И не может верить, потому что это абсурд, и он это знает не хуже нас. Нота написана не для того, чтобы получить разъяснения. Она написана для того, чтобы мы начали разъяснять. Это не обвинение, товарищ Сталин. Это рычаг.

— Для чего ему этот рычаг?

— Для торга. Ракеты по Лондону напугали Черчилля по-настоящему, и он ищет способ восстановить равновесие, не военное, а политическое. Пока мы оправдываемся, пока объясняем, что не передавали немцам никаких технологий, он ведёт разговор о другом: о послевоенном устройстве, о сферах влияния, обо всём том, что до сих пор откладывалось, потому что не было подходящего повода поставить вопрос ребром. Теперь повод есть, и он его не упустит.

Молотов снял пальто, повесил на спинку стула, сел. Движения у него были размеренные, привычные, и Сталин за годы совместной работы научился их читать: Молотов уже знал, что предложит, и сейчас давал себе несколько секунд, чтобы выложить предложение не сырым, а готовым.

— Не оправдываться, — сказал Молотов. — Перехватить. Предложить Черчиллю совместный удар по Пенемюнде. Мы даём разведывательные данные о расположении немецкого ракетного центра, англичане наносят бомбовый удар. У них тысяча тяжёлых бомбардировщиков, «Ланкастеры», ночные рейды по Руру они ведут с весны, и дотянуться до Балтийского побережья Германии для них задача не сложнее, чем до Эссена. Мы до Узедома не дотянемся, у нас нет стратегической авиации такого класса, и они это знают. А значит, предложение будет выглядеть так: мы делимся разведкой, они наносят удар, и вопрос о том, кто кому передавал технологии, снимается сам собой, потому что страна, которая делится данными о немецком ракетном центре, не может одновременно быть в сговоре с этим центром.

Сталин слушал, стоя у карты. Молотов говорил уверенно, и логика была чистой, и в ней было то элегантное переключение, которое Молотов умел делать лучше любого дипломата на этой войне: из обороны в наступление одним ходом, не меняя позы и не повышая голоса.

Но Сталин не кивнул.

Он подошёл к карте, нашёл глазами остров Узедом на Балтийском побережье, северо-восточнее Штеттина, и некоторое время молча смотрел на него. Потом повернулся к Молотову.

— Вячеслав Михайлович. Давайте подумаем ещё раз. Немецкие ракеты бьют по Лондону. Не по Москве, не по Ленинграду, не по Горькому. По Лондону. Каждая ракета, которая упала на Вулвич, — это тысяча килограммов взрывчатки, израсходованной не на нашем фронте. Это инженеры, которые работают на Узедоме, а не на заводах, выпускающих танки для Гальдера. Это сталь, которая ушла в ракетный корпус, а не в броневой лист. Пока немцы строят ракеты и стреляют ими по англичанам — они тратят ресурсы, которые могли бы тратить против нас. Зачем нам это прекращать?

Молотов снял пенсне. Не протёр, а просто снял, и Сталин увидел его глаза без стёкол — серые, внимательные, думающие. Молотов не перебивал. Он слушал так, как слушают люди, которые понимают, что их первое предложение сейчас будет разобрано, и готовы к этому.

— Дальше, — продолжил Сталин. — Мы отдаём англичанам разведданные о Пенемюнде. Разведданные — это не листок бумаги с координатами. Это источники. Агентура. Методы сбора. Отдав данные, мы показываем Лондону, что у нас есть глаза внутри Германии, и показываем, куда эти глаза смотрят. После войны нам эти глаза понадобятся не против немцев, а в совсем другой обстановке, и если англичане будут знать, как мы работаем, они будут знать, как нам мешать.

Молотов надел пенсне обратно. Медленно, аккуратно, по одной дужке.

— И третье, — сказал Сталин. — Пенемюнде. Королёв сегодня вечером приедет ко мне, и я буду спрашивать его, сколько ему нужно, чтобы догнать немцев. Он скажет: год, полтора, два. И в этот год нам понадобится всё, что немцы наработали на Узедоме: документация, стенды, образцы, специалисты. Всё это можно будет забрать, когда мы дойдём до Балтийского побережья. Если, конечно, англичане не разбомбят это раньше. По нашей же просьбе. Нашими же разведданными.