Тень Кукулькана (СИ) - Птица Алексей

Наконец Каннингем поставил бокал на стол и поднялся, одёргивая сюртук.

— Что же, — сказал он, и в его голосе послышалась та особенная английская невозмутимость, которая, казалось, никогда не покидала его, — оставляю вас наедине с собой и вашим роскошным ужином. Наслаждайтесь, мистер Лесли. Вы заработали это право, хотя бы на сегодня. Но помните: я всегда рядом. Если я понадоблюсь, вы можете оставить записку бармену этого ресторана, если вы понадобитесь мне, то вас найдут. Не теряйтесь, Лесли, это пойдёт вам только во благо.

Он поднялся, кивнул Фрэнку и направился к выходу, оставляя его одного в шикарном интерьере ресторана. Лесли, глядя на свет люстр, на золото и хрусталь, чувствовал, как всё это великолепие давит на него, как клетка. Голова шла кругом, и мысли путались.

Он взял бокал вина, который официант поставил перед ним, залпом выпил все содержимое, но оно не принесло облегчения. Тогда он взял заказанную текилу и выпил её до дна, чувствуя, как жар разливается по телу, но не согревает. Он оглянулся на зал, где люди продолжали есть, пить, смеяться, не подозревая о драме, которая разыгралась за соседним столиком.

Фрэнк посмотрел на пустой стул, где сидел Каннингем, и понял: он только что продал не только идальго, он продал себя. Теперь его жизнь больше не принадлежала ему. Он стал лишь пешкой в чужой игре, и единственное, что ему оставалось — это играть до конца и надеяться, что он переживёт эту партию.

Глава 2

В сельве

До главного селения народа ишканхи я добрался почти через месяц с момента выезда из Мериды. Дорога, как я и предполагал, оказалась весьма непростой, ведь джунгли не прощают ошибок, а я совершил их больше, чем хотел бы признать. Дважды я находился на волосок от смерти: сначала наткнулся на патруль крусоб, и только ночь и хорошее знание троп спасли меня от верной гибели, а затем, спустя неделю, чуть не стал жертвой ягуара, который вышел на охоту в тех же местах, где я искал воду.

И всё же, я смог уйти и от патруля, и от хищников, и от самой сельвы, которая не хотела отпускать меня живым. Я пробивался сквозь лианы, переходил вброд мангровые болота, спал на голой земле, прислушиваясь к каждому шороху, и с каждым днём чувствовал, как силы покидают меня, но упрямо продолжал идти, потому что знал: там, в глубине зелёного океана, меня ждут.

И вот я добрался. Весь покрытый грязью, с кровоточащими шрамами от укусов насекомых, (москиты и муравьи не щадили меня ни днём, ни ночью), в истрёпанной одежде, которая свисала с меня лохмотьями, я предстал перед Ишчель. Она стояла у входа в нашу хижину, и в первый момент, когда я только появился на конце деревни, даже не узнала меня, а просто замерла, глядя на оборванного, исхудавшего незнакомца, увешанного с ног до головы оружием, который внезапно появился из джунглей. А затем я увидел, как её глаза расширились и, узнав меня, несмотря на всю грязь, без оглядки бросилась ко мне, не говоря ни слова, и крепко прижалась всем телом, словно боялась, что я снова исчезну.

Её руки обвили мою шею, и я почувствовал, как её слёзы смешиваются с грязью на моей щеке, как она дрожит, прижимаясь ко мне. Меня окутал знакомый запах очага, трав и тепла, того самого, которого мне так не хватало все эти долгие недели пути. Я обнял её в ответ, чувствуя, как внутри меня разжимается пружина, что сжималась всё это время, как уходит напряжение, оставляя место усталости и облегчению.

— Ты вернулся, — прошептала она, и её голос дрожал от слёз. — Я уже не надеялась…

— Я обещал, что вернусь, — ответил я, и голос мой звучал хрипло, потому что я почти забыл, как звучит человеческая речь.

Мы стояли так долго, обнявшись, и я чувствовал, как её руки гладят мою спину, как она шепчет что-то на своём языке, чего я не понимал, но что согревало меня лучше любого огня. Где-то за спиной слышались голоса — это жители селения уже заметили меня, и их тихий гул разносился по округе, как эхо новости о моём возвращении. Но я не обращал на них внимания. В этот момент существовала только она, только её объятия и её тепло, которое постепенно возвращало меня к жизни.

Когда мы, наконец, отстранились, я заглянул в глаза Ишчель и увидел в них отражение своей усталости, своей боли и своего счастья. Она провела рукой по моему лицу, стирая грязь, и улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты голоден, — сказала она, и в этом простом утверждении было столько заботы, что я почувствовал, как внутри меня закипает благодарность.

— Да, — ответил я и улыбнулся, впервые за долгие недели, — и очень устал.

Она взяла меня за руку и повела в хижину, где уже слышался голос маленькой Марии, которая, увидев меня, радостно захлопала в ладоши, подбежала и обняла мои колени. Внутри меня всё сжалось от нежности, когда я поднял её на руки и прижал к себе, чувствуя, как маленькие ручки обвивают мою шею. И в этот момент я понял, что все опасности, все страдания, вся долгая дорога — всё пройдено не зря. Я вернулся домой.

В этот день меня не беспокоили, дав возможность побыть с семьёй. Ишчель кормила меня, Мария сидела на коленях и гладила мои заросшие щёки, а я чувствовал, как усталость понемногу уходит, уступая место теплу и покою, которых мне так не хватало в последнее время. Мы говорили мало, так как слова казались лишними, когда можно просто смотреть друг на друга и чувствовать, что мы снова вместе. Ночью я спал спокойно и так крепко, как не спал уже много месяцев, и мне снились не джунгли, и не погони с выстрелами, а только её руки и голос дочери, которая звала меня по имени.

Но на следующий день я окунулся во все проблемы, которые накопились за то время, пока я отсутствовал. Едва я вышел из хижины, как ко мне подошёл Кан Эк, старый воин, верный товарищ, чьё лицо, обычно невозмутимое, теперь выглядело мрачнее тучи. Он коротко кивнул и начал говорить, не тратя времени на приветствия. Мои воины не сидели без дела: их стало даже больше, но и врагов прибавилось, как сообщил Кан Эк.

Крусоб, почувствовав моё отсутствие, активизировались, и теперь они не просто совершали набеги, а пытались перекрыть пути к селению, чтобы отрезать ишканхи от источников воды и охотничьих угодий. Внутри племени назревал раскол: старейшины спорили о том, нужно ли продолжать войну или настало время уходить глубже в джунгли, подальше от врага. И сейчас я, только вернувшись, должен принимать решения, от которых зависели жизни сотен людей.

Я стоял у входа в хижину, слушал Кан Эка и чувствовал, как напряжение снова захватывает моё тело, наваливаясь на плечи, заставляя пальцы сжиматься в кулаки. На один день я оказался просто мужем и отцом, а сегодня я возвращался в племя как военный вождь, готовясь вновь взвалить на себя тяжелый груз ответственности. Кан Эк закончил говорить и посмотрел на меня, ожидая ответа.

Я поднял глаза на небо, где солнце уже поднялось, и его лучи вовсю начинали припекать, и понял, что отдых закончился. Впереди ждут новые битвы, новые решения и новая война. Но рядом находятся мои воины, моя семья и дух Кукулькана, который ведет меня через все испытания. Я глубоко вздохнул и сказал.

— Собирай совет старейшин. Мы будем говорить сегодня вечером. А пока расскажи мне всё, что я пропустил, по порядку.

Кан Эк кивнул, и мы направились к костру, где собирались воины, готовые выслушать своего вождя. Я шёл, чувствуя, как под ногами хрустит сухая земля, прислушиваясь к глухому гулу голосов, которые стихали по мере того, как я приближался. У костра уже сидели старейшины, на их лицах, изрезанных морщинами, читалась тревога, смешанная с надеждой. Верховный вождь, который за время моего отсутствия заметно сдал, сидел на почётном месте, опираясь на посох. Рядом с ним находился Верховный жрец, чьё лицо оставалось бесстрастным, но в глазах читалось напряжение.

В моё отсутствие крусоб усилили свои нападки. Кан Эк коротко, но ёмко обрисовал ситуацию: враги не только наращивали численность, но и готовились к решающему сражению за контроль над сельвой. Контрабандисты, которые раньше не рисковали иметь дело с крусоб, теперь, почуяв большие деньги, стали поставлять им оружие в долг. Это означало, что враг оказался хорошо вооружён и готов к длительной кампании. И теперь нам предстояло решающее сражение за джунгли, которое могло определить судьбу ишканхи на годы вперёд. Ждали только меня.