Вот ведь, господин Онцифиров. И зачем он мне об этом рассказывает? Чтобы я Полине пересказал?
Стоп. А разве я узнал что-то новое? Я же еще в первое посещение понял, что у Дарьи Николаевны в голове что-то не так. И даже Полине о том говорил. Что для девчонки легче — жить с мыслью, что мать ее не любит, или осознавать, что она просто больна? Как по мне — и так плохо, и этак нехорошо.
Кажется, все уже сказано?
— Андрей Васильевич, если мы все решили, обсудили — то мне пора, — поднялся я.
— Иван Александрович, задержитесь на две минуты, — попросил вдруг Онцифиров. — Скажите мне, только честно — я выгляжу в ваших глазах последним скотом?
— Если бы я так считал, то не пришел бы на эту встречу, — вздохнул я. — Для меня вы просто несчастный человек.
На самом-то деле я хотел сказать, что у господина Онцифирова тоже не все хорошо с психикой. Но, кое-что в нем осталось.
— Вы сделали ошибку в самом начале, когда простили свою жену. Вернее — вы ее не простили, а просто жили рядом. И то, что не смогли полюбить Полину — это не ваша вина, а ваша беда. Но, опять-таки, вы не просто отправили супругу в психиатрическую больницу, а были рядом с ней, пока это было возможно. И то, что вы решили навести обо мне справки, на самом-то деле говорит о том, что вы, в сущности, человек неплохой. Теперь вы один. А вдруг это то, что вам на самом-то деле нужно? Кто знает, не сможете ли вы жить заново? Еще раз повторю, что двери нашего дома для вас открыты. Никто не заставляет вас полюбить Полину как дочь, но подружиться-то можно? Заезжайте как-нибудь на ужин.
Я встал, поклонился господину Онцифирову и вышел. Подумал — надо было попросить господина директора департамента оказать мне услугу — выправить заграничный паспорт. В Москве мы неделю побыли, думаю, что недельки две или три в заграницах можно побыть. Тем более, что и отец предлагал, да и я Леночке обещал. Ну, получу паспорт как все. Напишу прошение, начальство подпишет, и отправлю в Министерство иностранных дел.
Взял извозчика, помянув всуе ноблис с его оближем, и отправился на службу.
А ведь как вовремя-то! Только сунул ключ в замочную скважину, как ко мне подскочил курьер из министерства.
— Ваше высокоблагородие, Его Высокопревосходительство господин министр желает видеть вас завтра, в десять утра.
М-да… Ежели министр желает меня видеть, значит, ему от меня что-то нужно. Вот это плохо.
Глава 2
Станислав второй
Второй раз за полгода службы меня вызвали к министру. Первый — когда я только-только в Санкт-Петербург приехал и господин Набоков решил немножечко поизгаляться, интересуясь — куда бы меня пристроить? Вот, теперь второй. И что, министр лично решил поздравить следователя с титулом? Нет, не думаю. Его Высокопревосходительство поздравил бы отца.
Стало быть, от этого вызова я ничего хорошего не ждал. Если какое-то дело дать, так на это имеется мой непосредственный начальник — товарищ Окружного прокурора Бобрищев-Пушкин. А если, не дай бог, меня решили на повышение отправить, в какой-нибудь министерский департамент? Типа — сиди себе, бумажки перебирай, не вводи государя императора в расстройство, а не то из-за Чернавского то мужики «хозяйством» трясут на Аничковом мосту, то специальные службы несуществующих шпионов ловят.
Вызван к десяти, а уже четверть одиннадцатого. У министра, видите ли, совещание, а они имеют обыкновение затягиваться.
Коллежский асессор, возглавляющий канцелярию министра, посмотрев на мое уныние, предложил:
— Ваше Сиятельство, вы пока можете в нашу бухгалтерию сходить, там для вас какие-то бумаги приготовлены. Клавдий Николаевич вчера собирался их прямо на Литейный отправить, я просил подождать. Не сочтете за труд?
А кто здесь Ваше сиятельство? А, ну да. Это же я с недавнего времени стал сиятельством, но когда ко мне так обращаются, хочется обернуться и посмотреть — где тут сиятельство? Вот, Кузьма у нас — это и на самом деле Сиятельство. Ходит по дому с такой царственной небрежностью, что хочется сразу поклон отвесить. А я так, самозванец не его фоне.
— Матвей Степанович, ну, хоть вы-то не издевайтесь, — вздохнул я, похвалив себя, что не позабыл имя-отчество чиновника. — Мы же с вами еще в прошлый раз договорились, что станем друг друга попросту звать, без чинов.
— Так ведь люди меняются, — философски изрек коллежский асессор. — А вдруг вы теперь только на Сиятельство откликаться станете?
— Ага, особенно на допросах, — хмыкнул я. — Так себе и представил — сидит передо мной какой-нибудь варнак с побитой мордой, и титулует — ваше сиятельство… Нет уж, пусть титул на визитной карточке значится, мне и этого хватит.
Я бы и визитные карточки оставил старые, но маменька даже спрашивать не стала — сделала заказ аж на сто штук. Куда мне столько?
Судебный следователь по важнейшим делам граф Чернавский! Нет, врать не стану, кому не приятно именоваться графом? Но непривычно и неудобно. Возможно, когда-нибудь да и привыкну.
Странное дело. Когда защитил кандидатскую диссертацию, хотелось этим хвататься напропалую, а здесь… Давит, откровенно-то говоря этот титул. Еще, как ни странно, вспоминается стихотворение, которое когда-то читал в книге забытого ныне поэта, переводчика и публициста Михаила Михайлова.
В нем повествуется о том, как портной, взявшийся заштопать мундир царя, обнаружил в нем вошь, напитавшуюся августейшей крови! Мастер немедленно схватил нож, зарезал насекомое, испил царской кровушки и превратился в князя.
Кричат закройщики: 'А нам?
Что ж позабыл об нас?' ―
'Другую половину вам:
Тут на троих как раз'.
О, чудо! пол-вши только стоило съесть ―
Три графа, три графа сиятельных есть [1]!
Ну, не выбросишь влияние деда — директора школы, который, в отличие от многих своих коллег, не отказался от коммунистических убеждений и вложил в своего внука ироническое отношение к титулам.
— Сходите все-таки в бухгалтерию, — еще разок предложил Войновский. — По опыту знаю, что совещания такого рода быстро не заканчиваются. Если что — пошлю кого-нибудь за вами.
А ведь и верно. Схожу-ка я в бухгалтерию, чего время терять?
А в бухгалтерии все по-прежнему. Чиновники, как щелкали на счетах, так и щелкают, и главный счетовод (опять правильную должность забыл) господин Забалуев сидит в своем закутке.
Отец моего университетского приятеля, которого я напрочь не помню, тоже начал с поздравлений:
— Ваше Сиятельство, сердечно вас поздравляю!
— Клавдий Николаевич, благодарю, но для вас я по-прежнему Иван, — ответил я. Вздыхать я уже устал, да и не навздыхаешься каждый раз. — Титул отцу дарован, а я уж так, как приложение к титулу.
— Н-ну, Иван… — проговорил Клавдий Николаевич, потом с запинкой добавил… — Александрович, не скажите. Поговаривают, что пусть титул и Чернавскому-старшему дарован, но и младший немалые заслуги перед государем имеет.
Я покрутил в воздухе рукой, делая свой любимый жест — вкручивание электрической лампочки, и спросил:
— Клавдий Николаевич, слышал, что у вас какое-то дело ко мне? Нужно за что-то расписаться? Ежели, премию выписали — так с великой благодарностью.
— Премию, если выписали, вы у себя получите, в Окружном суде. А вам следует вот здесь расписаться, — подпихнул главный счетовод министерства юстиции какую-то бумагу, пояснив. — Вам от государя дополнительная аренда назначена, в 1200 рублей. Считать с прежней, получается 1900 рубликов.
Однако, совсем неплохо. Интересно, за что мне такая прорва денег? Впрочем, если государь выписал, значит, заслужил. Значит, жалованье у меня теперь четыре тысячи триста? Нет, чуть побольше.
